-- И врач должен хранить ее... как священники! -- прибавил он, разражаясь циничным хохотом. -- Пойдемте сюда. Поболтаем.

Он увлек меня на широкую аллею, окаймляющую Jardin de Plantes. Там мы сели на скамью с зеленой спинкой, и он сказал:

-- Начало этой истории, милый мой, скрыто глубоко, как засевшая пуля под наросшим уже свежим мясом; ибо забвение подобно живому мясу, нарастающему на событиях и заставляющему терять их место. То было в первые годы после Реставрации. Гвардейский полк проходил через В...; офицеры этого полка, принужденные остаться в городе два дня вследствие какого-то распоряжения военных властей, решили дать в честь города фехтовальный праздник. Население его было более роялистским, чем сам король. Принимая во внимание его размеры (то был город с пяти- или шеститысячным населением), можно сказать, что он кишел знатью. Более тридцати молодых людей лучших фамилий служили в те времена или в королевской гвардии, или в гвардии брата короля, и офицеры полка, проходившего через В..., знали их всех. Но главная причина, повлиявшая на устройство праздника, заключалась в репутации города, прозванного "бретерским" и слывшего в это время наиболее бретерским из всех городов Франции. Хотя революция 1789 года лишила дворян права носить шпагу, но в городе В... они хотели доказать, что, и не нося шпаги, они могли всегда ею воспользоваться. Фехтовальный праздник, устроенный офицерами, был весьма блестящ. На него стеклись как местные знаменитые фехтовальщики, так и любители, принадлежавшие к молодому поколению, не обучавшемуся, как в старину, трудному и сложному фехтовальному искусству; умение владеть шпагой -- слава предков -- вызвало такой энтузиазм у всех присутствовавших, что старый фехтмейстер, трижды или четырежды отслуживший свой срок, с бесчисленными нашивками на рукаве, решил, что открытие фехтовального зала в городе В... было бы подходящим делом для конца его жизни; полковник, будучи посвящен в его план, вполне его одобрил и уволил офицера в отставку. Этот фехтмейстер по фамилии Стассэн, а по прозвищу Pointe-au-Corps { Букв.: Укол-в-корпус (фр.). } возымел поистине гениальную мысль. В городе В... давно уже не было хорошей фехтовальной школы; дворяне с грустью говорили об этом, будучи вынуждены сами давать уроки сыновьям или поручать преподавание кому-либо из отставных военных, плохо знавших это дело. Жители В... были необыкновенно требовательны. И в самом деле, они не были лишены священного огня. Их не удовлетворяло убить человека просто, они желали убивать по всем правилам искусства. Всего важнее считалось у них, чтобы человек в поединке был прекрасен, и они глубоко презирали неискусных силачей, которые могут быть опасными, но отнюдь не могут быть названы настоящими фехтовальщиками в строгом смысле слова. Pointe-au-Corps, славившийся в молодости прекрасным сложением и сохранивший его до старости, весьма юный, разбивший на состязании в Голландии всех остальных фехтмейстеров и получивший приз в виде двух рапир и двух масок в серебряной оправе, был именно таким фехтовальщиком, который не может явиться продуктом школы, если природа не одарила его для этого особыми данными. Понятно, что вскоре он привлек к себе восторги всего городка и даже нечто большее. Ничто не равняет так людей между собою, как шпага. В древних монархиях короли награждали дворянством тех людей, которые учили их владеть оружием. Если память мне не изменяет, то Людовик XV пожаловал для герба своему учителю Данэ, написавшему книгу о фехтовании, четыре из своих лилий между двумя скрещенными шпагами... Эти-то провинциальные дворяне, всецело жившие еще монархией, вскоре стали на короткую ногу со старым фехтмейстером, словно он был им ровней.

До сих пор, как видите, все шло прекрасно, и можно было поздравить Стассэна с удачей. К несчастью, однако, у старого фехтмейстера, кроме сердца из красного сафьяна на пластроне из белого меха, которым он закрывал грудь во время своих уроков, оказалось еще другое сердце; оно стало пошаливать в городе В..., где Стассэн решил было устроить себе тихую и приятную пристань. Сердце солдата, по-видимому, всегда начинено порохом. С годами чем больше сохнет порох, тем легче он вспыхивает. В В... женщины были так красивы, что для сухого пороха старого фехтмейстера повсюду искр было немало. Поэтому судьба его была подобна судьбе многих старых солдат. Объехав все страны Европы, где он обнимал каждую девушку, которую дьявол ставил ему на пути, отставной солдат выкинул последнюю штуку, женившись в пятьдесят лет со всеми формальностями этого акта -- гражданскими и церковными -- на одной из гризеток города В...; последняя, разумеется, -- о, я знаю местных гризеток: довольно я у них принимал! -- ровно через девять месяцев, день в день, подарила ему прекрасного ребенка; эта девочка не более и не менее, милейший, как та богиня, которая сегодня задела нас так дерзко краем платья и обратила на нас ровно столько внимания, словно нас тут вовсе и не было!

-- Графиня де Савиньи! -- воскликнул я.

-- Да, в конце концов, графиня де Савиньи! Ах, право, не стоит доискиваться происхождения женщин, как и происхождения народов; не надо заглядывать ни в чью колыбель. Помню, что в Стокгольме я видел колыбель Карла XII, походившую на грубо окрашенные в красную краску ясли и едва стоявшие на деревянных ногах. Вот откуда вышла гроза! В конце концов, все колыбели не более как грязные места, где по нескольку раз в день приходится менять белье; и те, которые верят в поэзию, пусть знают, что поэтичны они, только когда пусты.

В этом месте рассказа, как бы для подтверждения этого положения, доктор ударил по колену замшевой перчаткой, которую придерживал средним пальцем; и этот звучный удар показал, что у него были еще крепкие мускулы.

Он подождал. Но я не собирался оспаривать его философию. Видя, что я молчу, он продолжал:

-- Как все старые солдаты, любящие даже чужих детей, Pointe-au-Corps обожал свою девочку. В этом не было ничего удивительного. Пожилой отец, имеющий ребенка, любит его гораздо сильнее, чем молодой, ибо тщеславие, усиливающее все вдвое, делает то же и с отцовской любовью. Все старички, имевшие детей в преклонном возрасте, обожали свое потомство и уморительно гордились им, словно каким-то подвигом. Юношеское заблуждение, будто природа, издевавшаяся над ними, была к ним особенно милостива. Я знаю лишь одно еще большее блаженство и одну более смешную гордость, а именно: когда старик вместо одного ребенка является отцом двоих сразу! Pointe-au-Corps не выпало на долю счастья получить двух близнецов; но сказать правду, из его ребенка можно легко было выкроить двоих. Его дочь -- вы только что видели ее и можете судить, насколько она оправдала свои обещания, -- по силе и красоте была дивным ребенком. Первой заботой старого фехтмейстера было найти ей крестного отца среди знати, посещавшей его фехтовальную школу; он выбрал графа д'Ависа, старшего среди всех этих праздных гуляк и рубак, которого во времена эмиграции сам обучал в Лондоне фехтованию, получая по нескольку гиней за урок. Графу д'Авису де Сортовиль-ан-Бомон, бывшему уже до революции кавалером ордена Святого Людовика и драгунским капитаном, в это время стукнуло за семьдесят лет, но он мог заткнуть за пояс любого из молодых людей, устраивая им великолепные поражения на шпагах. То был старый насмешник, отличавшийся часто грубыми выходками. Так, он любил держать шпагу над огнем свечи и, закалив ее клинок, называл крепкую рапиру, утратившую гибкость и ломавшую вам при прикосновении грудную кость или ребро, дерзким словом chasse-coquin {Охота на негодяев (фр.). }. Он высоко ставил старого фехтмейстера, с которым был на "ты". "Дочь такого человека, -- сказал он ему, -- не должна носить другого имени, кроме имени, которым называлась шпага какого-нибудь храбреца. Назовем ее Готклэр {Haute-Claire (фр.). -- Примеч. пер. }!" Это имя и было дано девочке. Священник города В... был недоволен именем, никогда еще не слышанным церковью; но так как крестным отцом был граф д'Авис, а между дворянством и духовенством, несмотря на весь шум либералов, всегда будет существовать нерасторжимая связь; так как, с другой стороны, в римском календаре существует святая по имени Клэр, то название шпаги Оливье осталось за девочкой, не возбудив в городе большого волнения. Это имя, казалось, сулило ей известную судьбу. Старый фехтмейстер, любивший свое дело почти так же горячо, как и дочь, решил обучить ее своему искусству и завещать ей его в качестве приданого. Грустное приданое, скудное содержание! В наше время и при современных нравах, которые бедняк фехтовальный учитель упустил из виду! Итак, с той поры, как девочка начала ходить, он стал обучать ее фехтованию; девочка была плотного сложения, с мускулами и суставами словно из стали, и он так развил ее, что в десять лет она казалась пятнадцатилетней и с успехом выступала против отца и лучших фехтовальщиков города В.... Повсюду только и говорили, что о маленькой Готклэр Стассэн. Молодые девушки города, в общество которых, несмотря на всю дружбу Стассэна с их отцами, дочь не могла быть принята, питали непонятное, как вы можете вообразить, или, скорее, весьма понятное любопытство, смешанное с досадою и завистью. Отцы и братья говорили о ней в их присутствии с изумлением и восторгом, и девицы горели желанием увидеть вблизи этого святого Георга в женском образе, красота которого, по слухам, равнялась его таланту фехтования. Но им приходилось видеть ее только издали и на большом расстоянии. В то время я только что приехал в В... и не раз был свидетелем этого жгучего любопытства. Pointe-au-Corps, служивший во время Империи в гусарах и своими уроками фехтования зарабатывавший кучу денег, позволил себе купить лошадь с целью обучать дочь верховой езде; а так как он объезжал молодых лошадей постоянных посетителей своей фехтовальной залы, то нередко можно было встретить их верхом вместе с Готклэр на дорогах, окружавших город и расходившихся от него. Я часто встречал их, возвращаясь с визитов, и мог наблюдать, какой огромный интерес возбуждала эта высокая, столь преждевременно развившаяся девушка в остальных девицах нашего края. Находясь постоянно в разъездах, я сталкивался с экипажами их родных, разъезжавших с ними по гостям во все окрестные замки. Итак, вы не можете себе представить, с каким жадным любопытством, с какой даже неосмотрительностью они бросались к окнам и свешивались, как только на краю дороги показывалась мадемуазель Готклэр Стассэн, в дамских сапогах, скачущая рысью или галопом рядом с отцом. Но это было бесполезно; на другой день, во время моих утренних визитов к их матерям, мне почти всегда приходилось выслушивать сожаления и разочарования по поводу того, что хорошо разглядеть им удавалось только ее фигуру, как бы созданную для амазонки. Вы, который только что видели эту женщину, можете себе представить, как она ее носила; лицо же ее всегда было скрыто густой синею вуалью. Только мужчины В... знали мадемуазель Готклэр Стассэн... Весь день с рапирой в руке и с лицом, скрытым железною сеткой маски, которую она почти не снимала, она безвыходно находилась в зале и часто заменяла на уроках отца, начинавшего стареть. Она редко показывалась на улице, а дамы из общества только там и могли ее видеть, да еще за обедней по воскресеньям; но и в церкви по воскресеньям, и на улице лицо ее было скрыто так же, как в фехтовальном зале, ибо кружево ее черной вуали было еще темнее и плотнее железных колечек фехтовальной маски. Можно ли было подозревать рисовку под этой манерой скрываться, возбуждавшей любопытство и воображение?.. Все возможно; но кто знал его наверное? Кто мог утверждать это? Не был ли характер этой девушки, сменявшей маску лишь для вуали, еще более непроницаем, чем ее лицо, как это подтвердили последующие события?

Само собою разумеется, друг мой, что я не могу останавливаться на подробностях, чтобы как можно скорее дойти до той минуты, с которой действительно начинается история. Мадемуазель Готклэр было семнадцать лет. Бывший красавец, а теперь старичок фехтмейстер, овдовевший, сраженный нравственно Июльской революцией, заставившей дворян, надев траур, переселиться в замки и опустошившей его фехтовальный зал, тщетно боролся с подагрой, не боявшейся никаких угроз, и быстрыми шагами приближался к кладбищу. Для врача, опытного в диагнозах, это было несомненно... Я не подавал ему надежд на долгую жизнь, когда в одно прекрасное утро виконт де Тайльбуа и кавалер де Менильгран привели в его фехтовальный зал молодого человека из местных дворян, но жившего до сих пор вдали и возвратившегося в замок отца, только что умершего. То был граф Серлон де Савиньи, помолвленный, как болтали в городке В..., с девицею Дельфиной де Кантор. Граф де Савиньи был, разумеется, одним из самых блестящих и чванных молодых людей той эпохи, когда все молодые люди были таковы, ибо в городе В..., как и повсюду среди старого мира, была настоящая молодежь. Теперь ее уж нет. Ему много наговорили о знаменитой Готклэр Стассэн, и он захотел увидеть это чудо. Он нашел ее очаровательной девушкой, пикантной и вызывающей в своем шелковом трико, обрисовывавшем ее формы Паллады Веллетри, и в куртке из черной кожи, которая, скрипя, охватывала ее упругий и стройный стан; такую талию приобретают черкешенки, стягивая молодых девушек кожаным поясом, который должен быть разорван только развитием их груди. Готклэр Стассэн была серьезна, как Клоринда. Граф наблюдал, как она давала урок, и попросил разрешения скрестить с нею шпаги. Но он не оказался Танкредом положения. Готклэр Стассэн в несколько приемов согнула серпом свою шпагу у его сердца, а сама осталась нетронутою.