-- Эта история должна быть необычайно интересна, капитан!
-- Черт побери! -- вскричал он резко. -- Если она вас так интересует, я могу вам рассказать ее. Это событие врезалось в мою жизнь, как кислота въедается в сталь. Оно отметило черной печатью все мои дальнейшие любовные похождения... Не такое уж счастье быть развратным! -- прибавил он меланхолическим тоном. Это поразило меня, так как его считали несокрушимым кутилой, который казался окованным медью, как греческий брус.
Он поднял опущенное стекло, словно боясь быть подслушанным, хотя никого не было возле безмолвной и как бы покинутой всеми кареты; впрочем, может быть, ему казался слишком неприятным аккомпанементом равномерный стук метлы, которой подметали большой двор гостиницы. Я стал слушать, не видя его лица в темноте запертого купе. Я внимательно вслушивался в вибрации его голоса, а еще пристальней смотрел на освещенное окно, о котором он начал рассказывать, по-прежнему привлекавшее взгляд своим загадочным светом.
-- Мне тогда было семнадцать лет, и я только что окончил военную школу, -- продолжал он. -- Назначенный подпоручиком в скромный артиллерийский полк, с нетерпением ждавший приказа двинуться в Германию -- это было во времена кампании, начатой императором и теперь известной в истории под названием кампании 1813 года, -- я не успел даже обнять своего старого отца, жившего в далекой провинции, так как должен был немедленно присоединиться к своему батальону, квартировавшему в этом самом городке, в котором мы теперь находимся. В этом маленьком городке, с несколькими тысячами жителей, стояли только два наших первых батальона... Остальные два были размещены в соседних селениях. Вам, вероятно, приходилось только проезжать через этот городок по дороге на запад, и вы не можете вообразить, что он представляет собой или, по меньшей мере, что он представлял собой лет тридцать тому назад. А ведь я обязан был жить в нем! Это был худший из всех гарнизонов, куда случай -- или, верней, военный министр -- мог послать меня для начала моей карьеры. Черт побери! Какая скучища! С тех пор мне ни разу не приходилось жить в затхлых, угрюмых берлогах, подобных этой. Только благодаря возрасту и восторгу, с каким я в первый раз надел мундир, -- вы не поймете этого чувства, но его поймут все офицеры, -- я не страдал от своей тогдашней жизни, которая позже показалась бы мне нестерпимой. Кроме того, что мне было за дело до этого мертвого провинциального городка? Я всецело жил своим мундиром, восхитительным chef d'oeuvre {Шедевр (фр.). } Томассена и Пье! Благодаря этому очаровательному мундиру все представлялось мне в розовом цвете. Вас это, может быть, удивит, но это правда: мундир заменял мне все. Когда мне становилось слишком скучно в этом унылом, неинтересном, безжизненном городке, я надевал парадную форму со всеми украшениями, и мне делалось весело, когда я глядел на свой офицерский значок! Я походил на женщин, тщательно наряжающихся даже тогда, когда они находятся в полном одиночестве и никого не ждут. Я наряжался... для самого себя. Я восхищался эполетами и перевязью сабли, блиставшими на солнце, когда я одиноко прогуливался по главной улице -- ежедневно, около четырех часов, -- счастливый, не интересуясь никакими встречами. Я точно так же выпрямлялся, как позже на Гентском бульваре, когда я, подавая руку какой-нибудь женщине, слышал позади себя восклицание: "Нужно сказать правду, осанка у этого офицера удивительна!" Кроме того, в этом бедном городке, не принимавшем никакого участия в торговле и промышленности, жили главным образом почти совсем разорившиеся аристократические семьи, негодовавшие на императора за то, что он, по их словам, не велел перерезать всех воров революции, и потому пренебрежительно относившиеся к его офицерам. Ни собраний, ни балов, ни вечеров! Только по воскресеньям, после мессы, кончавшейся в полдень -- в ясную погоду, матери показывали на прогулке своих дочерей, уводя их в два часа. Как только начинали звонить к вечерне, все юбки исчезали, покидая гулянье. Мы никогда не ходили в церковь, но позже, во времена Реставрации, офицеры всех полков были обязаны присутствовать на мессе, и это являлось животворным событием в мертвящей скуке гарнизонной жизни. Для таких молодцов, какими мы были, только вступивших в жизнь, для которых любовь и увлечение женщинами представлялось делом огромной важности, эти "офицерские" мессы имели большое значение. За исключением находившихся в отпуске, все офицеры собирались и наполняли церковь. Мы разделялись на партии и усаживались позади самых красивых женщин, тоже приходивших, так как они были уверены, что их очарование будет оценено по достоинству. Мы развлекали их, говоря между собой вполголоса -- они нас слышали! -- и восхваляя красоту их лиц и осанки. Ах эти "офицерские" мессы! Сколько завязывалось романов! Я видел, как молодые девушки, становясь на колени рядом со своими матерями, оставляли на стульях муфты, в которые тем временем офицеры вкладывали записки. На следующее воскресенье они приносили в муфтах ответ. Но при императоре не было "офицерских" месс и, следовательно, не было никакой возможности познакомиться с благородными девушками городка. Они казались нам фантастическими видениями, мелькавшими вдали. Невозможность сближения с ними решительно ничем не вознаграждалась... Убежища, о которых вы, понятно, имеете представление, были ужасны. Кафе, в которых топят тоску и беспечное безделье гарнизонной жизни, были таковы, что невозможно было переступить их порог, если относишься с уважением к чести офицера. Не было даже в этом городке -- теперь он тоже ознакомился с роскошью, как и все города, -- ни одной гостиницы, где мы могли бы иметь более или менее сносный обед, не будучи обворованными так, как если бы мы попались в лапы шайке разбойников. Потому большинству из нас пришлось отказаться от совместной жизни и поселиться в семьях небогатых горожан, сдававших комнаты за дорогую плату и прибавлявших, таким образом, кое-какие суммы к убогим доходам, улучшая в то же время свой скудный стол.
Я принадлежал к их числу. Один из моих товарищей занимал комнату в гостинице конной почты -- эта гостиница находилась тогда на этой улице, и, если бы мы приехали сюда днем, вы, вероятно, рассмотрели бы на фасаде одного из ближайших домов на белом фоне тусклое золотое солнце, наполовину стертое, окруженное кольцеобразной надписью, подобной циферблату часов: "Гостиница восходящего солнца". Он нашел мне комнату поблизости от себя, с высоко поднятым над землей окном; когда я посмотрел на него сегодня, я подумал, что оно по-прежнему принадлежит мне, потому что мне кажется, что все случившееся там произошло только вчера. По его указанию я поселился в этой комнате. Он был старше меня, дольше служил в полку, и ему доставляло удовольствие наставлять меня в первые дни моей офицерской жизни ввиду моей неопытности или, верней, беззаботности. Я относился ко всему безразлично, за исключением, как я вам уже сказал, мундира -- любовь к мундиру скоро исчезнет у вашего поколения, занятого конгрессами мира и философски гуманитарным шутовством, -- и надежды услышать пушечный грохот сражения, в котором мне суждено потерять (простите солдатское выражение!) мою боевую невинность. Я думал только об этом, особенно о сражении, потому что сильней всего так любят не то, чем обладают, а то, чего нет в руках. Я мечтал только о будущем и прекрасно понимал набожных людей, устраивающихся на земле таким образом, словно им предстоит провести ночь в разбойничьем притоне. Никто так не походит на монаха, как солдат, а я был солдатом! Так я и относился к моей гарнизонной жизни. Я обедал вместе со своими квартирными хозяевами, о которых я вам сейчас расскажу, исполнял свои служебные обязанности, присутствовал на маневрах; все остальное время я лежал на своем чертовски широком диване, обитом темно-голубым сафьяном. После военных упражнений его свежее прикосновение было мне приятно, как холодная ванна. Я не вставал с него до тех пор, пока не отправлялся фехтовать и играть в империал к моему соседу Луи де Нёнгу. Этот последний был практичней меня: он разыскал среди гризеток городка довольно хорошенькую девушку и взял ее себе в любовницы.
-- Она помогает мне убивать время, -- объяснял он...
То, что я знал о женщинах, не особенно побуждало меня последовать примеру моего друга Луи. Я познакомился с ними там, где бывают ученики Сен-Сира в дни отпуска... Кроме того, некоторые темпераменты просыпаются поздно... Вы, наверное, знаете Сен-Реми, наиболее развратного человека в городе, славящемся развратниками. Мы его звали Минотавром не потому, впрочем, что он был рогат -- рога-то у него были и он убил любовника своей жены, -- но ввиду его прожорливости...
-- Да, я его знал, -- ответил я, -- старого, неисправимого, развращающегося все больше с каждым годом, падавшим на его плечи. Черт возьми! Я его знал, великого знатока Сен-Реми, как говорят в Брантоме!
-- Да, он действительно тип из Брантома, -- сказал виконт. -- И вот Сен-Реми до двадцати семи лет не касался ни рюмок, ни юбок. В двадцать семь лет он был по отношению к женщинам так же невинен, как новорожденное дитя, и хотя он больше не сосал грудь своей кормилицы, он, тем не менее, пил только молоко и воду.
-- Он прекрасно наверстал потерянное, -- вставил я.