Георгъ шелъ по лѣсной опушкѣ и слушалъ горлинокъ и кукушку, слушалъ тихое постукиванье мотыкъ и шорохъ песчаной земли, которая въ тѣхъ мѣстахъ такъ жадно впиваетъ солнце, что производитъ огненное вино. Напрасно было защищаться отъ ликующей весны, и жизнь вздымалась въ немъ горячими волнами; но какъ только чувство это дошло до его сознанія, такъ сейчасъ же оно смѣнилось невыразимой умиленностью, тоской и жалостью. Тревога погнала его обратно къ дому, изъ открытыхъ оконъ котораго доносились протяжные и жалобные аккорды.
Старикъ Тавернари сидѣлъ въ темной комнатѣ. Когда Георгъ вошелъ въ эту комнату, которую въ послѣдній разъ видѣлъ еще при жизни Бабетты, его еще сильнѣе охватили печаль и страхъ.
-- Георгъ,-- сказалъ Тавернари,-- достань изъ шкапа двѣ восковыхъ свѣчи и зажги ихъ. Сыграемъ "Страданія Матѳея".
Георгъ подошелъ къ шкапу и отворилъ его. Длинное и печальное, въ немъ висѣло платье, то самое платье, въ которомъ была Бабетта, когда онъ видѣлъ ее въ первый разъ: свѣтлое, съ мелкими розами и зеленымъ бархатомъ, а рядомъ красное, въ которомъ ея блѣдное лицо съ темными волосами было особенно прелестно, и еще другія ея платья изъ прошлыхъ милыхъ дней; каждое разсказывало о какомъ-нибудь особенно счастливомъ или желанномъ часѣ, и во всѣхъ еще сохранялся ароматъ Бабетты, тотъ почти неопредѣлимый ароматъ нѣжныхъ духовъ, волосъ и кожи, составлявшій въ общемъ непобѣдимое очарованіе. Ароматъ еще продолжалъ жить, а прелестныя формы, когда-то наполнявшія эти печально повисшія платья, исчезли! Онъ вырывался изъ шкапа тысячью упрековъ, вопросовъ и воспоминаній, какъ вырвавшійся изъ оковъ духъ, и охватилъ душу Георга. Ничто не связано такъ тѣсно, какъ память и чувство обонянія. Георгъ закрылъ шкапъ, открылъ ящикъ и досталъ свѣчи, но и изъ ящика возстали запертыя воспоминанія, и когда Георгъ, внѣ себя отъ горя, зажегъ свѣчи и увидѣлъ надъ роялью портретъ Бабетты, взглянулъ въ тоскующіе влюбленные глаза, и тогда уже полные горестныхъ предчувствій, сердце его больно сжалось отъ горя. Онъ вдохнулъ нѣжный, слабый запахъ, и вмѣстѣ съ вздохомъ, слезы потокомъ хлынули изъ его глазъ. Онъ повалился на рояль и разрыдался, и струны удивленно загудѣли, какъ рой скорбныхъ воспоминаній.
У Тавернари глаза тоже были полны слезъ; руки его сильно дрожали, но онъ положилъ ихъ на клавиши, и спокойный голосъ его сталъ вторить торжественнымъ звукамъ хорала.
А Георгъ плакалъ все сильнѣе. Онъ плакалъ объ утраченной дѣтской вѣрѣ Бабетты. Плакалъ потому, что старикъ еще могъ вѣрить, когда онъ, молодой, уже ничего не ждалъ для себя.
Тавернари закрылъ рояль и, поднявшись, взглянулъ въ красное отъ слезъ лицо Георга.
-- Если даже безсмертіе не болѣе, какъ заблужденіе,-- серьезно проговорилъ онъ,-- то и тогда убѣжденный и дѣятельный христіанинъ единственно счастливый человѣкъ на землѣ.
------
Когда миновала Пасха, Тавернари сказалъ Георгу:-- Я лишенъ отрады слезъ, мой милый, и не могу больше жить среди воспоминаній о Бабеттѣ. Но не хочу и сладкаго безмятежнаго существованія. Я хочу на старости лѣтъ узнать и полюбить также суроваго Бога, Не знаешь ли ты какого-нибудь тихаго лѣсного уголка, куда я могъ бы забиться?