Во второй разъ сердце его рванулось, какъ подъ лапой злобнаго звѣря, когда комья земли забарабанили по крышкѣ гроба. Но, можетъ быть, это просто содрогались натянутые нервы.
Потомъ онъ слушалъ разсказы тихо плакавшей матери Бабетты. Теперь Георгъ сталъ для нея какъ бы сыномъ, потому что онъ любилъ ея дочь. Онъ узналъ, что Бабетта сильно страдала и мало о немъ говорила: "Оставьте его, пусть онъ измѣнитъ мнѣ, передъ нимъ вся жизнь". Она съ глухимъ упрямствомъ боролась со все усиливающейся слабостью, стискивала зубы и отвергала всякое религіозное утѣшеніе съ безнадежностью, терзавшей сердце родителямъ. И она страдала не какъ христіанка, и не какъ язычница, находящая утѣшеніе въ свѣтломъ сознаніи того, что царство Божіе на землѣ вѣчно и хранитъ больше безсмертія, чѣмъ сухіе листья въ осеннюю пору. Она страдала, терзалась страхомъ и покорялась, какъ безпомощное прекрасное животное, и это было ужасно. На пошути между любовью и вѣчностью ее подкараулила смерть.
Георгъ слушалъ эти разсказы съ тяжелымъ сердцемъ, но не могъ плакать. Его охватывалъ ужасъ; онъ не хотѣлъ видѣть лица Бабетты, потому что мать сама разрыдалась и испуганно вскрикнула при видѣ слѣдовъ разрушенія.
Съ глухими стонами слушалъ онъ повѣсть о ея страданіяхъ. Когда мать разсказала, какъ подъ конецъ больной стало измѣнять и зрѣніе, какъ она попросила карты и съ ужасомъ и отчаянной надеждой держала ихъ передъ потускнѣвшими глазами и потомъ, вскрикнувъ, въ гнѣвѣ и страхѣ, бросила всю колоду, такъ что пестрыя фигуры разлетѣлись по всей комнатѣ,-- Георгъ всталъ и вышелъ изъ комнаты,-- ему казалось, что у него разрывается голова. И только оттого, что земля продолжала еще жить въ милліонахъ существъ, оттого, что югъ былъ такъ прекрасенъ, не помутился у него разумъ, не привыкшій къ столь ужаснымъ представленіямъ.
-- Молчи, или говори хоть не все сразу,-- просилъ Тавернари жену, которая всегда была неразговорчива, а теперь вдругъ разражалась цѣлыми потоками словъ, безсвязныхъ, несдержанныхъ и звенящихъ, словно разбитое стекло. Ей хотѣлось выговорить то, что казалось ей безумно-жестокимъ, потому что тогда она могла бы плакать. Но кто видѣлъ госпожу Тавернари, какъ она ходила, еле волоча ноги, точно не отдѣлявшіяся отъ пола, тотъ понималъ, что эта женщина сломилась отъ тяжести утраты дочери, умершей и тѣломъ, и душой, ужасной смертью, какъ можетъ умирать только красота, отравленная невѣріемъ.
Господинъ Тавернари, сгорбившійся и сразу постарѣвшій, уѣхалъ на югъ. Георгъ уѣхалъ съ нимъ, тупой и равнодушный. Госпожа Тавернари осталась; здѣсь у нея были родные, и она не хотѣла покидать могилы дочери.
Мужъ не пытался отговорить ее, и Георгъ съ испугомъ замѣтилъ, что эти двое людей, представлявшихъ такой образецъ супружескаго счастья, оставались всегда чужими другъ другу. Правда, старикъ какъ-то жаловался, что его жена никогда не могла оторваться отъ своихъ родныхъ и любила свое старое гнѣздо больше, чѣмъ его домъ. Но теперь Георгъ увидѣлъ, какъ глубока была трещина, раздѣлявшая этихъ двухъ ни въ чемъ не виноватыхъ, добрыхъ и миролюбивыхъ людей. Жена любила больше всего свою семью. Мужъ былъ деликатенъ, набоженъ и замкнулся въ себѣ. Въ домѣ никогда не бывало ссоръ; все шло весело, дѣловито и согласно, и только въ ребенкѣ, въ прелестной, страдающей дѣвушкѣ съ робкими золотисто-карими глазами, съ стройными членами и прекрасными руками, какъ безчувственный мраморъ тянувшимися къ жизни, только въ ней любовная рана этихъ двухъ существъ казалась неисцѣлимой. Она умерла не освобожденная, не испытавъ милосердія Божія, какъ жертва брака, не освященнаго полнымъ единеніемъ.
Опять наступила пятница Страстной недѣли, и Георгъ провелъ ее съ состарившимся и молчаливымъ теперь Тавернари въ его имѣніи. День былъ трогательно прекрасенъ, и казалось, будто солнце и воздухъ бережно ласкаютъ землю, какъ ласкаетъ мать выздоравливающее дитя, нуждающееся въ величайшей мягкости и ласкѣ.
Люди сажали картофель и взрывали мотыками виноградники, опять куковала кукушка, и горлинки ворковали кротко и нѣжно въ высокихъ деревьяхъ.
Тавернари былъ торжественно молчаливъ весь день. Онъ улыбался только, когда по забывчивости опускалъ въ карманъ руку за табакеркой. Онъ всегда лишалъ себя въ этотъ день любимаго удовольствія, и чтобы не впасть въ искушеніе, предусмотрительно запиралъ табакерку въ комодъ. Часто прекрасная Бабетта грустно улыбалась, и говорила, что отецъ ея старается въ этотъ день въ миніатюрѣ повторить, страданія Господа, потому что онъ дѣйствительно сильно страдалъ отъ этого маленькаго лишенія. Теперь грустная улыбка прекрасной дѣвушки исчезла съ земли.