-- И ты не съ нею?
-- Зачѣмъ? Смотрѣть на грубыя, животныя страданія, не имѣя возможности помочь? Метаться, стонать и рвать на себѣ волосы? Нѣтъ. За ней хорошій уходъ, и сдѣлано все, чтобъ облегчить ея положеніе. Она сама услала меня.
-- Все-таки пойдемъ назадъ,-- сказалъ Георгъ.
-- Хорошо, но потише, совсѣмъ потихоньку.
-----
Когда они вернулись, Гиммельмейеръ узналъ о благополучномъ рожденіи ребенка и радовался счастью молодой матери, а Георгъ чуть не лишился чувствъ отъ горя. Его ждала телеграмма: "Бабетта скончалась, пріѣзжайте, она просила похоронить ее на югѣ. Тавернари".
Георгъ сталъ совершенно нечувствителенъ отъ неожиданности этого удара. Онъ ѣхалъ въ поѣздѣ, и въ душѣ его не было ничего, кромѣ желѣзнаго рѣзкаго звука стучащихъ колесъ и неподвижной тупости.
Бабетта умерла въ Градѣ. Когда Георгъ подъѣзжалъ къ городу, вечернее небо, пронизанное золотымъ пламенемъ солнца, горѣло, какъ пожаръ. Равнина представляла сплошной садъ, въ которомъ кое-гдѣ уже начинали цвѣсти прозрачныя миндальныя деревья, но горы были голы и каменисты. На возвышенности лежала деревушка, и надъ черепичными крышами ея возвышалась колокольня, похожая на старинную колокольню романо-венеціанской эпохи. Въ вечернемъ полымѣ зари, окаймленномъ чернымъ прорѣзомъ ниши, виднѣлся раскачивающійся черный колоколъ. Звонъ его навѣрное разносился далеко по всѣмъ каменистымъ холмамъ и плодоноснымъ долинамъ, но за шумомъ и стукомъ поѣзда его не было слышно. Георгъ уныло смотрѣлъ въ окно, чувствовалъ, какъ красивъ на фонѣ зловѣщаго пожара неба раскачивающійся черный колоколъ въ своемъ звучномъ, но не слышномъ ему волненіи, и проговорилъ: "Таково же и мое горе. Въ сердцѣ моемъ гудитъ пожарный набатъ, но я ничего не слышу, потому что я оглушенъ".
-----
Прекрасную Бабетту похоронили, а Георгъ все еще ничего не чувствовалъ. Только когда онъ увидѣлъ ея гробъ и колесницу, засыпанную миртами, сердце его мучительно сжалось; потому что эти мирты были непобѣдимѣе вѣчнаго снѣга самыхъ холодныхъ альпійскихъ вершинъ.