Гиммельмейеръ, которому не хотѣлось разставаться съ нимъ, отговаривалъ его. Наступилъ Великій постъ, и въ воздухѣ уже дышалъ весенній вѣтерокъ. На улицахъ образовались большія, блестящія лужи, и въ душу невольно закрадывалось предчувствіе веселой весны.
Георгъ и Гиммельмейеръ шли по лѣсу, по обнажившимся отъ снѣга, мягкимъ и засыпаннымъ прошлогодней листвой полянкамъ, между тихими насторожившимися стволами. На высокой горной площадкѣ деревья стали больше, свѣтлѣе, и на зеленовато-серебристыхъ стволахъ ихъ виднѣлись длинныя трещины. За ними мѣстами вставала густая стѣна елей, а между высокими колоннами каштановъ, еязовъ и буковъ, тихо и беззвучно, подымался густой, сизый дымъ, шедшій отъ невидимаго костра. Они слышали только его трескъ и шипѣніе, видѣли, какъ дальнія деревья голубѣли въ пахучемъ дыму, какъ все дальше и дальше стлался шлейфъ прекрасной и величественной царицы огня, и это было такъ красиво, что оба молча остановились.
Подобно долгой, чудной мысли, струился дымъ межъ стволами, и въ мглѣ его даль становилась загадочнѣе, а близкіе предметы отчетливѣе.
-- Не ходи туда. Я не хочу видѣть, что это за огонь!-- И Гиммельмейеръ удержалъ Георга.
-- Ты боишься чернаго, тоскливаго круга угасшихъ воспоминаній на зеленой травѣ?-- съ улыбкой сказалъ Георгъ.
-- Нѣтъ,-- отвѣтилъ Гиммельмейеръ.-- Отъ этого я излечился, потому что безмѣрно благословленъ любовью. Но такъ пріятно стоять вдали и мечтать о томъ, откуда этотъ дымъ, такъ красиво струящійся по лѣсу. Можетъ быть, онъ идетъ изъ открытаго очага, вродѣ того, у котораго ты увидѣлъ Дортью. Можетъ быть, тамъ цыганскій таборъ, обвѣшанный бурыми лохмотьями. А можетъ быть, угольная яма, возлѣ которой сидитъ странный, черный человѣкъ и бормочетъ что то, разгребая головешки, а то пара бродягъ, или шаловливые ребятишки. Постараемся представить себѣ все, какъ можно живописнѣе.
И они долго стояли и смотрѣли на клубящуюся пелену, чаровавшую лѣсъ, превратившійся словно въ сцену съ кулисами и широкой перспективой.
-- И хорошо не видѣть прекрасную Бабетту Тавернари, не правда ли?-- грустно продолжалъ Гиммельмейеръ.-- Она представляется тебѣ на берегу лазурнаго моря, или медленно идущей среди серебристыхъ оливъ и мечтающей. О комъ? О тебѣ. Это красиво. Или о другомъ, болѣе выдающемся человѣкѣ, съ которымъ она познакомилась тамъ. Тогда тебѣ дѣлается страшно, и она становится тебѣ еще дороже. Ты боишься, что этотъ человѣкъ болѣе достоинъ ея, чѣмъ ты: онъ умнѣе, пламеннѣе, и мысли его возвышеннѣе, смѣлѣе, чѣмъ у тебя. Тогда ты начнешь работать надъ собою. Это тоже красиво. Или ты боишься за нее, потому что она считаетъ замѣчательнымъ какого-нибудь пустого франта. И этотъ страхъ еще красивѣе. Красива даль, красиво предчувствіе, красивъ голубой дымъ. Любовь тѣмъ утонченнѣе, чѣмъ она дальше, и даже боязнь, и мука, и недовѣріе цѣнны, потому что мы открываемъ наслажденіе, заключающееся въ чувствѣ такой полной обездоленности. И я сегодня, мой милый, весь трепещу отъ страха за бѣдную, темноглазую, милую дѣвушку. И все-таки стою здѣсь и любуюсь голубымъ дымомъ, а можетъ быть, въ это время я уже сдѣлался отцомъ.
-- Отцомъ?-- воскликнулъ Георгъ.
-- Можетъ быть, Ирена сейчасъ переживаетъ самыя тяжелыя минуты...