-- Да что вы?-- недовѣрчиво воскликнулъ Георгъ.-- Зачѣмъ же дѣвушкѣ учиться на контрабасѣ.
-- Жена моя этому вѣритъ, а это главное,-- спокойно отвѣтилъ Гиммельмейеръ.-- А такъ какъ гонораръ за уроки я отдаю ей для того, чтобы анестезировать и свою совѣсть, и ея подозрительность, то она совершенно довольна.
-- Неужели же бѣдняжка платитъ вамъ за уроки?-- удивился Георгъ.
-- Конечно, нѣтъ. Послѣ каждаго ея урока я выдаю изъ собственнаго кармана женѣ десять кронъ отъ Ирены. И подозрѣніе никогда не коснулось ея. Ахъ, милый мой, когда тебѣ придется имѣть дѣло съ добродѣтельной супругой, вспомни старика Гиммельмейера.
Георгъ засмѣялся. Никогда еще ему не приходилось встрѣчать человѣка, въ которомъ бы такъ дружно уживались необыкновенная сердечность и удивительная безпринципность.
Георгъ, съ тихой печалью думавшій о прекрасной страдающей дѣвушкѣ, на югѣ, былъ радъ, что сдѣлался повѣреннымъ любви своего друга, и благодаря этому его коснулось хотя дыханіе того, чего онъ еще не зналъ: невыразимое упоеніе полнаго самоотреченія въ любви.
Онъ часто упрекалъ себя за то, что жизнь его до сихъ поръ была лишь любовными похожденіями и настроеніями. Музыкой, а не борьбой. Но онъ успокаивалъ себя словами: "Боже мой, если Гиммельмейеръ только въ половинѣ пятаго десятка узналъ, что такое любовь, зачѣмъ же мнѣ уже теперь искать завѣдомо тернистаго пути? Мнѣ еще нѣтъ тридцати лѣтъ".
-----
Но скоро насталъ день, когда они оба впали въ грустное раздумье.
Георгъ уже давно не получалъ отвѣта на свои тревожныя письма о Бабеттѣ, даже и отъ господина Тавернари, который такъ любилъ его. Чувство его къ далекой Бабеттѣ, становившейся все прекраснѣе въ его воспоминаніи, выросло за это время въ настоящую сильную и глубокую любовь. Въ концѣ концовъ, Георгъ рѣшилъ отправиться къ Бабеттѣ, хоть пѣшкомъ и съ одной скрипкой, какъ въ паломничество. Онъ ждалъ только перваго теплаго дня, потому что стояла суровая зима, а юность его томилась по солнцу.