-- Господи, неужели ты сдѣлаешь это?-- испуганно вскрикнулъ Георгъ.
-- Да нѣтъ же,-- успокоилъ Гиммельмейеръ.-- Слава Богу, этого никто не требуетъ. Моя жена прекрасный малый, стряпаетъ, вяжетъ чулки, ходитъ въ гости, спитъ крѣпко и много, тратить свои лучшія силы на тридцатилѣтнюю войну съ прислугой, и, за исключеніемъ дней генеральной уборки и нѣсколькихъ совмѣстныхъ визитовъ, я ее настолько мало чувствую, что иногда мнѣ кажется, что я могу пройти сквозь нее, какъ сквозь столбъ солнечныхъ пылинокъ.
-- Такъ въ чемъ же дѣло?
-- Дѣло въ томъ, что я готовъ на колѣняхъ цѣловать руки малюткѣ Иренѣ за то, что у нея такіе темнокаріе блестящіе глаза. Я просыпаюсь по утрамъ такой бодрый и радостный, и такой сильный, словно дюжина атлетовъ. По вечерамъ я словно растворяюсь въ закатныхъ облакахъ отъ благоговѣнія, умиленія и сладкой боли. Жизнь моя стала богата, какъ никогда, и мнѣ такъ хочется цѣликомъ отдаться этой дѣвушкѣ, словно я розовый бутонъ, которому не можетъ быть лучше доли, какъ умереть на ея груди. Ахъ, Георгъ, и мнѣ, этакому ослу, сегодня минуло сорокъ шесть лѣтъ! А я такъ безумно счастливъ!
-- Отъ всего сердца поздравляю васъ съ днемъ рожденія и радуюсь, что вы проводите его въ такомъ счастливомъ настроеніи. Абсолютнаго возраста нѣтъ, дорогой другъ. Вамъ въ пятьдесятъ лѣтъ будетъ тридцать, въ шестьдесятъ -- сорокъ.
-- Да говори же ты,-- польщенный, прервалъ Гиммельмейеръ.
-- А сколько лѣтъ ей?-- спросилъ Георгъ.
-- Ахъ, ей едва минуло двадцать,-- нѣжно отвѣтилъ онъ.-- Она была учительницей въ Цилли. И вотъ однажды на Пасхѣ я пришелъ къ ней слишкомъ рано утромъ и, какъ всегда: именно потому, что ничего не было, поднялись такія сплетни, что ей пришлось уѣхать оттуда.
-- Значитъ, она потеряла мѣсто?
-- Тебѣ то я скажу все,-- успокоительно сказалъ Гиммельмейеръ;-- Она здѣсь и даетъ уроки музыки, которыхъ я могу достать ей, сколько угодно. Въ то же время она моя ученица и беретъ у меня уроки теоріи игры на контрабасѣ.