Стало извѣстно, что Тавернари давалъ нѣкоторымъ знакомымъ старую библію Лютера, и бѣдный старикъ не могъ спастись отъ пересудовъ. Но Библія эта породила сильное воодушевленіе, и многіе нѣмцы въ Росбергѣ собирались вокругъ нея и читали ее въ кануны большихъ праздниковъ, сравнивали слово Божіе съ катехизисомъ и, сами того не сознавая, образовали евангелическую общину.
Тогда капелланъ Райкль обвинилъ Тавернари въ безнравственной связи съ старѣющей матерью Георга, три года завѣдывавшой его хозяйствомъ. Георгъ прочиталъ намекъ на это въ партійной газетѣ и возмущенный, поѣхалъ въ Росбергъ, гдѣ собралъ улики противъ клеветника. Бѣдному Тавернари, послѣ шестидесяти лѣтъ непорочной жизни, полной человѣколюбія и самоотверженія, пришлось вести процессъ о клеветѣ, потому что надъ нимъ тяготѣло обвиненіе въ нарушеніи супружеской вѣрности.
Только одинъ атомъ безконечной ненависти и подозрительности, которымъ подвергается нѣмецкое свободомысліе въ суровыхъ условіяхъ жизни въ пограничныхъ областяхъ, коснулся бѣднаго старика; но и эта крошечная частица общаго народнаго горя, выпавшая на его долю, разбила ему сердце.
Еще до начала процесса смерть бросила его въ ряды тѣхъ, чьи имена оживляютъ кладбища южной Штиріи.
Господинъ Тавернари умеръ въ концѣ марта. Группами окружали его постель жители Росберга. За три года они привыкли любить его, какъ лучшаго члена ихъ общины, и вотъ онъ ушелъ отъ нихъ. Старый пасторъ очень жалѣлъ его и съ радостью воздалъ бы ему послѣднія почести, потому что господинъ Тавернари завѣщалъ похоронить себя на маленькомъ кладбищѣ за росбергской церковью. Но ему пришлось поѣхать въ горы къ умирающему крестьянину, который не ожидалъ утѣшенія отъ своего врага, славянскаго капеллана.
Райкль обѣщалъ пастору, что при похоронахъ не будетъ мѣста ненависти и враждѣ, и далъ ему слово совершить погребеніе по обрядамъ церкви. Старикъ, убѣжденный, что эти обряды проникнуты духомъ любви и терпимости, спокойно отправился въ путь.. Въ то время, какъ колокольчикъ служки жалобно позвякивалъ на горной тропинкѣ, медленно отдаляясь отъ города, въ церкви зазвонили колокола къ выносу Тавернари.
Всѣ нѣмцы сошлись къ дому, и по ихъ огорченнымъ лицамъ было видно, какъ велика ихъ утрата. Много было и славянъ, тоже выражавшихъ искреннее огорченіе, такъ какъ изъ среды ихъ уходилъ сосѣдъ,-- не просто нѣмецъ или славянинъ, а настоящій человѣкъ. Госпожа Тавернари шла подъ руку съ Георгомъ, рядомъ съ его матерью. Съ грустью видѣла она, какъ покойный, котораго она всегда уважала, но никогда не понимала, завоевалъ такую любовь среди чужихъ, и обвиняла себя за прошлое. Въ одномъ только они сошлись: для обоихъ Георгъ былъ солнечнымъ лучомъ, и онъ разсказывалъ ей теперь, съ какой любовью говорилъ о ней покойный, и теплыя слова Георга смягчили и эту суровую женщину и согрѣли душу ея любовью и скорбью объ ушедшемъ.
Церковная служба спокойно и торжественно продолжалась до конца. Священникъ читалъ молитвы съ каменнымъ лицомъ, на которомъ нельзя было прочесть ни ненависти, ни состраданія.
Путь до кладбища былъ не длиненъ, гробъ быстро исчезъ въ могилѣ. Только, когда комья земли застучали по гробовой крышкѣ, славянскій капелланъ всталъ и равнодушнымъ голосомъ началъ читать "Отче Нашъ"; но постепенно въ голосѣ его зазвучала побѣда и насмѣшка, а лица нѣмцевъ покраснѣли отъ изумленія, гнѣва и скорби. Надъ раскрытой могилой лучшаго изъ нѣмцевъ врагъ его и клеветникъ произносилъ молитву Господню на славянскомъ языкѣ!
Молитва возносилась къ унылымъ, сѣрымъ тучамъ въ небѣ и точно отражалась отъ нихъ; надъ глубокимъ снѣгомъ маленькаго, совсѣмъ окутаннаго бѣлымъ покровомъ кладбища она становилась холоднѣе и безжалостнѣе льда. Въ темной толпѣ скорбящихъ сердца сжимались отъ гнѣва и стыда, и даже славянамъ сдѣлалось не по себѣ. Никогда еще священный завѣтъ Христа не подвергался такому искаженію и злоупотребленію: