Онъ поѣхалъ въ Зальцбургъ, гдѣ долженъ былъ встрѣтиться съ евангелическимъ священникомъ. Когда въ первый вечеръ онъ поднялся на самую высокую башню крѣпости Зальцбурга, на югѣ и на юго-западѣ надъ Тиролемъ и Штирскими горами стояли мрачныя тучи, окутывавшія эти страны съ ихъ скорбями. Австрія тонула во мракѣ, и Георгъ сказалъ: "Вотъ такія же тяжелыя тучи, ночь и борьба гнетутъ тамъ и души. А тамъ, въ священномъ царствѣ, неба пылаетъ, какъ золотой фонъ на византійскихъ картинахъ. Тамъ солнце, тамъ горитъ и сіяетъ ослѣпительный свѣтъ. Тамъ все свѣтло, вольно, свободно и ясно! О, родина моей души, страна моихъ великихъ поэтовъ, всесильная держава, я принадлежу тебѣ!"
Онъ порывисто простеръ руки къ пылающему небу: "Какъ ты прекрасно! Какъ ты прекрасно!"
На другой день онъ не могъ отказать себѣ въ удовольствіи совершить генеральную репетицію вступленія въ обѣтованную страну своихъ грезъ. Онъ рѣшилъ пройти пѣшкомъ всю Баварію, какъ въ старину ремесленники, чтобы не потерять ни единой минуты невыразимаго наслажденія отъ прикосновенія къ такъ страстно любимой землѣ. Но сегодня онъ хотѣлъ дойти до границы, чтобы выпить хоть одинъ глотокъ нѣмецкаго воздуха. Въ Австріи дорога была камениста и скучна, по краямъ стояли рѣдкіе, тощіе ракитовые кусты. Мѣстами попадалась чистенькая деревушка. "Ага, думалъ Георгъ, это сказывается близость Германіи". Направо и налѣво за полями и лугами тянулись роскошные сосновые лѣса, все ближе подходившіе къ дорогѣ, по мѣрѣ того, какъ Георгъ приближался къ рѣкѣ Заалахъ, гдѣ на мосту стоитъ пограничный столбъ. Наконецъ, онъ увидѣлъ сверкающую рѣку, затѣненную развѣсистыми ивами, и сердце его забилось, когда онъ вступилъ на мостъ. Онъ громко стучалъ башмаками по доскамъ, какъ мальчикъ, отстукивая послѣдніе шаги на австрійской почвѣ.
Потомъ, отъ полосатаго, синяго съ бѣлымъ столба, онъ осторожно ступилъ на священную почву. Блаженное упоеніе охватило его, когда онъ дошелъ до священной, страстно желанной нѣмецкой земли. Онъ готовъ былъ пасть ницъ и цѣловать родную грань, какъ въ старину, когда гонимый тоской по Германіи, онъ перебѣгалъ славянскую границу, но справа возвышалось огромное красивое зданіе таможни, точь-въ-точь такое, какъ на картинкахъ изъ тѣхъ временъ, когда по полямъ еще трубилъ рожокъ дилижанса. Налѣво виднѣлась маленькая будка, въ которой сидѣлъ таможенный надсмотрщикъ, пытливо поглядывавшій на молодого человѣка. Надо было вести себя поспокойнѣе.
Георгъ остановился и постарался овладѣть собой. За таможней начинались огромныя деревья; старые шумливые дубы и липы образовали торжественную аллею, и эта роскошная, тѣнистая дорога, показавшаяся ему вдвое шире австрійскихъ улицъ, прохладно и величественно уходила въ залитую солнцемъ страну. Георгу почудилось, будто по этой дорогѣ въ царство силы и величія можно въѣхать только въ коронаціонной каретѣ, запряженной шестерикомъ, и слезы выступили у него на глазахъ.
-- Германія! Германія! Мое царство!
Долгимъ проникновеннымъ взглядомъ онъ охватилъ все: вязы, дубы и липы, широкую, изумительно ровную дорогу, красивую таможню; слухъ его еще былъ полонъ серьезнымъ, задумчивымъ говоромъ деревьевъ, сердце его преисполнилось трепета этой блаженной минуты; потомъ онъ повернулъ назадъ.
Вечеръ онъ сговорился провести съ евангелическимъ священникомъ и долженъ былъ вернуться въ Зальцбургъ. На душѣ у него было неспокойно. Онъ представлялъ себѣ тонкаго, елейнаго человѣка, необычайной деликатности въ манерахъ и разговорѣ, словно выискивающаго кончиками пальцевъ каждое слово.
Но когда онъ пришелъ къ мѣсту свиданія,-- простой, законченой пивной,-- его встрѣтилъ шумный, веселый великанъ, на широкомъ лицѣ котораго перекрещивались старые шрамы изъ временъ студенчества. Темные волосы, смѣющееся, скуластое лицо, блестящіе голубые глаза, гулкіе шаги и трубный голосъ) -- таковъ былъ его пасторъ.
Георгъ почувствовалъ себя съ нимъ чуть ли не лучше, чѣмъ съ Гиммельмейеромъ, потому что чувство силы и увѣренности въ себѣ такъ и излучалось изъ этого служителя Христа. За пивомъ они разговорились о Марбургѣ и о Росбергѣ.