-- И вы миритесь съ этимъ? Это не треплетъ ваши нервы?-- воскликнулъ Георгъ.-- Мой лучшій другъ умеръ отъ такой клеветы.
-- Ну, что вы,-- спокойно и весело отозвался священникъ.-- Люди съ нервами не годятся на передовые посты, а на славянскую границу и того менѣе. Надо только усердно бороться и хорошенько показывать зубы, тогда Господь Богъ не покинетъ ни одного нѣмца. Въ южной Штиріи всѣ пасторы такіе же, какъ я. Два-три года надо злобно огрызаться и не спускать ни одной мелочи, а потомъ все налаживается. Ваше здоровье, господинъ Боценгардтъ!
Пасторъ поставилъ на столъ кружку.-- Ахъ, жизнь здѣсь прекрасна,-- сказалъ онъ,-- и люди чудесные! Прирожденные борцы! А страна, изумительнѣйшая, благословеннѣйшая страна!
Георгъ задумался. Что онъ дѣлалъ всѣ эти тридцать лѣтъ? Переживалъ лирическое стихотвореніе, а въ это время рядомъ гремѣла и волновалась цѣлая драма. И теперь, только потому, что ему грозилъ процессъ, и потому, что онъ не могъ видѣть страданій своихъ соотечественниковъ, онъ хотѣлъ бѣжать. А этотъ лютеранинъ пришелъ въ страну и не хотѣлъ ее покидать изъ-за ея красоты и ея горькой доли. Онъ пришелъ въ царство нѣмецкаго горя, какъ разъ въ ту минуту, когда Георгъ хотѣлъ бѣжать отъ него. Шеки его запылали отъ стыда, онъ поднялъ свою кружку, выпилъ ее и сказалъ съ глубокимъ вздохомъ:
-- Пусть меня поберетъ чортъ, если я не останусь здѣсь!
-- Ну, еще бы,-- сказалъ священникъ.-- Вы похожи на свѣжаго человѣка. Вы должны бороться вмѣстѣ съ нами.
Но Георгъ все-таки поѣхалъ въ Вѣну. Онъ долженъ былъ имѣть профессію, потому что явиться въ страну политическимъ агитаторомъ, какъ ему совѣтовалъ священникъ,-- на это у него не хватало твердости характера. Онъ подумывалъ сдѣлаться странствующимъ учителемъ при одномъ изъ охранительныхъ нѣмецкихъ кружковъ. Но, хорошенько поразмысливъ, увидѣлъ, какъ глубоко укоренилась въ немъ старо-австрійская созерцательность. Кто промечталъ тридцать лѣтъ своей жизни, не можетъ слѣдующія тридцать лѣтъ рубить и кусаться, какъ другіе, съ дѣтства проникнутые этимъ боевымъ настроеніемъ. Онъ былъ артистъ, и ничего другого изъ него бы не вышло.
Однако, играя въ веселой Вѣнѣ возлѣ своего друга, онъ чувствовалъ, что старая жизнь для него уже не подходитъ. Послѣ того, какъ онъ увидалъ бодраго, сильнаго пастора, веселый Гиммельмейеръ пересталъ удовлетворять его.
Однажды Гиммельмейеръ пригласилъ его покататься въ Пратеръ. Тамъ они увидѣли легкую, шумную и кипучую жизнь этого города, въ которой такъ мало отражаются страданіе и борьба, скрытыя и въ ней. Великолѣпные выѣзды обгоняли другъ друга, а въ экипажахъ сидѣли женщины такой чарующей красоты, что у молодого человѣка закружилась голова. Дортья обладала нѣжной, но простой красотой, Бабетта -- одухотворенной прелестью затаеннаго страданія. Эти же полныя, цвѣтущія лица были такъ естественно и беззаботно красивы, какъ будто жизнь и любовь представляли для обладательницъ ихъ забаву, прихоть, не многимъ отличавшуюся отъ ихъ удивительныхъ нарядовъ и кокетливыхъ шляпокъ. Георгу стало почти жутко отъ такого расточенія того, что до сихъ поръ имѣло для него значеніе почти божественнаго. Все здѣсь дышало самой безудержной расточительностью: экипажи, лошади, прислуга, роскошные пріемы и праздники, туалеты, и почти невѣроятная, безподобная красота женщинъ.
Эта легкость существованія, когда въ основѣ жизни лежало столько нужды и горя,-- смутила душу бѣднаго вдумчиваго провинціала.