Но веселымъ Георгъ становился только тогда, когда къ нимъ присоединялся его шумный другъ, отецъ Луизы. Гиммельмейеръ радовался любознательности дочери и благодарилъ Георга за то, что онъ знакомитъ ее съ мыслителями и поэтами. Когда въ вишневой бесѣдкѣ они читали какую-нибудь книгу, онъ часто бралъ ее у Георга и принимался читать самъ, а въ домѣ, въ гостиной, опять звучала музыка, какъ во времена, покойнаго Тавернари.
-- Вы не повѣрите, до чего я опять сталъ веселъ,-- говорилъ Гиммельмейеръ.-- Когда умерла моя старуха, мнѣ показалось, что жизнь моя кончена, потому что только тутъ я понялъ ея безконечную любовь ко мнѣ. Я почувствовалъ себя такимъ одинокимъ и безутѣшнымъ, какъ громоотводъ на фабричной трубѣ: въ жизни точно ничего не осталось, кромѣ черной скорби. И вдругъ пришло письмо моей маленькой богини. Теперь у меня опять есть, чѣмъ жить. Осенью Луиза поступитъ въ университетъ, пусть учится тому, къ чему у нея лежитъ сердце.
Осенью! Георгу что-то мучительно сжимало горло. Осенью! А ужъ цвѣли цикламены -- первые предвѣстники разлуки, первыя предчувствія смерти въ разгарѣ пышнаго лѣта. Опять опустѣетъ виноградникъ, лазурныя очи не будутъ уже сіять неземнымъ свѣтомъ надь землею, и одинокій, покинутый, онъ долженъ будетъ стараться забыть лучезарную мечту, такъ близко возлѣ него трепетавшую юной жизнью.
Мучительный страхъ проснулся въ немъ, какъ бы не пропустить ни одной минуты изъ этого послѣдняго упоительнаго сна его жизни. По утрамъ онъ вставалъ раньше обыкновеннаго, боясь, что Луиза, можетъ бытъ, уже въ саду, гдѣ на утреннемъ вѣтеркѣ колыхались лозы.
Но вездѣ было тихо. Куры копошились въ лучахъ робкаго сентябрьскаго солнца, послѣднія капли росы дрожали въ тѣни виноградниковъ. Въ лѣсу уже золотились верхушки березъ, а листья винограда пламенѣли огненно-красными тонами.
Онъ шелъ къ вишнѣ, окидывалъ взглядомъ волнистый горизонтъ, и вздохъ безконечнаго томленія, какъ первая перелетная птица, вылеталъ въ тихую просыпавшуюся окрестность, гдѣ мѣстами уже дымились трубы. Какъ спокойны и мирны здѣсь люди! Только онъ одинъ тревоженъ, смятенъ и вѣчно неудовлетворенъ. Теперь созрѣвшее сердце его жаждало юности, наивнаго, безумнаго лепета и поцѣлуевъ, по между сорокалѣтнимъ мужчиной и едва вступившей въ жизнь дѣвушкой пропасть была слишкомъ глубока.
Онъ уже началъ обходить мѣста, гдѣ они бывали вмѣстѣ. Вогь здѣсь, подъ каштанами, онъ разсказывалъ ей о великой печали умиравшаго каждый годъ Пана. Эта печаль живетъ во всѣхъ существахъ, и душа его тоже ранена ею. Тогда Луиза посмотрѣла на него такъ ласково и увѣренно, какъ будто они оба были безсмертны. И когда онъ вспомнилъ этотъ преданный, радостный и утѣшительный взглядъ, проникшій въ его сердце, какъ живительная струя, въ немъ закипѣла кровь, и всѣ чувства запѣли, какъ птицы весной.
Неужели же невозможно, чтобы она полюбила его? Онъ вернулся домой и нашелъ отвѣть.
Утреннее солнце сіяло на голубой стѣнѣ, на виноградныхъ лозахъ, обвивавшихъ домъ. Наверху было его окно, и длинныя лозы тихо покачивались передъ нимъ на слабомъ вѣтру.
Передъ домомъ стояла Луиза въ утреннемъ платьѣ, съ заплетенными въ двѣ толстыя косы волосами, спадавшими ей на плечи и руки, потому что она сильно закинула назадъ голову и смотрѣла на его окно, протянувъ къ нему руки. Плечи, спина, бедра, все страстно тянулось кверху, точно она хотѣла достигнуть до этого окна, и напряженіе стройнаго, гибкаго тѣла, всѣ члены котораго были натянуты, какъ струны звучнаго инструмента, были дивно красивы.