-- Господинъ Матіасъ,-- окликнулъ Георгъ.
Тогда старикъ перевелъ на него свои одухотворенные лучистые глаза и спросилъ одними только этими глазами, глянувшими точно изъ потусторонняго міра, хотя покраснѣвшіе края старческихъ тяжелыхъ вѣкъ и окаймляли ихъ земною скорбью.
-- Къ вамъ сегодня придетъ господинъ Круммъ и еще причетникъ Фридрихъ Леге изъ мавзолея,-- сообщилъ мальчикъ.
-- Да, сегодня тяжелый поминальный день,-- проговорилъ старикъ.
-- Мама мнѣ говорила,-- важно подхватилъ мальчикъ.-- Сегодня пятьдесятъ лѣтъ, какъ умеръ великій герой Наполіомъ.
Старикъ закрылъ глаза.
-- Господинъ Матіасъ!-- позвалъ опять мальчикъ.
Но сторожъ, казалось, унесся куда-то далеко, и маленькому Георгу стало жутко; онъ испугался собственной дерзости, потому что хотѣлъ спросить, правда ли, что художникъ Валентинъ Круммъ -- сынъ могущественнаго Наполіома, который въ то время былъ еще просто генераломъ Бонапартомъ и останавливался въ домѣ гр. Вагеншперга, гдѣ жила красивая швея Розалія, вышедшая потомъ замужъ за покойнаго старика Крумма. Конюхъ купца разсказывалъ объ этомъ у лавки чьей-то кухаркѣ -- оттого и Георгъ зналъ это. Правда, онъ ужъ спрашивалъ мать, но та сказала, что такія вещи губятъ душу и, какъ язва, разъѣдаютъ сердце. И велѣла ему поскорѣе позабыть.
Старикъ погрузился въ далекія воспоминанія, а мальчикъ пошелъ дальше, въ гору, по густымъ, прохладнымъ аллеямъ, къ самому верхнему бастіону, откуда гордыя пушки смотрѣли внизъ на городъ и равнину. Дворъ за желѣзной оградой съ императорскимъ орломъ былъ его любимымъ мѣстомъ. Налѣво стояла четырехугольная башенка, гдѣ хранились порохъ и огромныя пушечныя ядра. Георгъ зналъ это, и это было невыразимо прекрасно и жутко. Съ бруствера бастіона разстилался безпредѣльный видъ на югъ; заросшій газономъ дворъ былъ пустыненъ, а направо, подъ навѣсомъ, положивъ длинныя жерла на парапетъ, словно собаки, прижавшіяся головой къ колѣнямъ хозяина, стояли священныя большія пушки. Тутъ же стояла большая мортира, и лежали снаряды, чугунные и каменные, отъ древнихъ временъ. Къ пушкамъ никто не смѣлъ подходить, а ужъ всего меньшіе -- маленькіе мальчики, и оттого онѣ казались еще заманчивѣе и страшнѣе. Какъ чудесно было бы, еслибъ Эразмъ Георгъ могъ выпалить изъ нихъ по городу! Онъ захлебнулся отъ восторга при этой мысли.
Но къ мальчику, такъ близко подошедшему къ пушкамъ, уже направлялся старый сѣро-голубой инвалидъ. У него были длинные, бѣлые усы, казавшіеся еще длиннѣе отъ отпущенныхъ подусниковъ, и онъ былъ точь-въ-точь похожъ на страшнаго генерала Гайнау. Недлинная, кривая сабля висѣла по-старинному на широкой портупеѣ, пересѣкавшей наискось его грудь; и бѣлый ремень портупеи, вмѣстѣ съ бѣлыми усами, темнокрасное лицо, ярко-пурпурные лацканы и свѣтлый сѣро-голубой мундиръ представляли довольное, смѣлое сочетаніе цвѣтовъ.