Онъ вернулся къ себѣ и сталъ читать. Ему представлялось, что онъ самъ -- Фаустъ, старикъ, позабывшій о пестрой жизни міра, и съ глубокимъ вздохомъ читалъ онъ о глухой скорби отшельника, такъ хорошо знакомой ему самому.
Потомъ, когда глубокій гулъ пасхальныхъ колоколовъ остановилъ отчаявшагося, когда звуки пробужденія любовно коснулись его, совсѣмъ такъ, какъ весенній вѣтерокъ, говорившій за окномъ:-- Ввввв... проснись!-- Георгъ почувствовалъ, какъ словно порвались узы, спутавшія его тѣло, и съ рыданіемъ воскликнулъ:-- О, Боже, да, да! Я проснулся! Я твой! Я хочу жизни!
Онъ вскочилъ, упалъ на колѣни, не помня себя отъ горя и счастья. Снаружи вѣтеръ потрясалъ домъ и его сердце, и сердце расправляло крылья, а человѣкъ простиралъ руки.
Дрожащими руками взялъ онъ книгу и читалъ, читалъ всю ночь. Потомъ опустилъ книгу и предался мечтамъ: онъ думалъ о своемъ возвращеніи въ міръ, мечталъ о славѣ и величіи, о женской любви, мечталъ такъ долго, пока сонъ не перемѣшалъ его грезъ съ дѣйствительностью.
На другой день Георгъ отпросился у управляющаго на нѣсколько дней въ отпускъ, вскинулъ на спину котомку и дождевой плащъ и отправился на востокъ, черезъ пустынные лѣса и голыя плоскогорья съ гордыми крестьянскими усадьбами. Наконецъ, когда вокругъ загудѣли невидимые полуденные колокола, онъ увидѣлъ передъ собой въ долинѣ первую базарную площадь. Онъ быстро спустился съ горы, закусилъ и пошелъ дальше, по довольно густо заселенной долинѣ. Потомъ опять стало безлюдно.
Въ лѣсу онъ набрелъ на хорошенькую церковь, со всѣхъ сторонъ окруженную ручейкомъ, протекавшимъ по извилистому ущелью. Отъ нея ущелье вело вверхъ и потомъ внизъ къ долинѣ Драу. Здѣсь онъ увидѣлъ первый замокъ, чудесное старинное зданіе, вздымавшееся высоко надъ потокомъ, и сердце его возликовало, потому что здѣсь начинался міръ, котораго онъ искалъ. Благородные нравы и богатство селятся только подъ кроткими небесами. По ту сторону замка къ рѣкѣ спускалась высокая скалистая гряда, а впереди красивыя террасы уходили внизъ въ роскошные сады. Первые сады за столько времени! Замокъ, бесѣдки, террасы и виноградники! Такой представлялъ онъ себѣ Италію. Онъ спустился къ желѣзной дорогѣ и взглянулъ наверхъ. У стѣны постоялаго двора, въ небесно-голубой нишѣ стоялъ святой Урбанъ съ библіей въ рукѣ, на которой лежала гроздь винограда. Онъ догадался, что означаютъ длинные ряды рѣшетинъ наверху: здѣсь росли послѣднія лозы Нижней Штиріи, для него, идущаго съ запада -- первыя, и замокъ Фааль представлялъ входъ въ обѣтованную страну.
Здѣсь было дивно хорошо, но слишкомъ тихо, а онъ стремился къ звучной, стремительной жизни. Жаждалъ музыки, танцевъ и пылающихъ, разгоряченныхъ дѣвичьихъ лицъ. Быстро шелъ онъ по долинѣ, и веселые люди то и дѣло привѣтствовали его на славянскомъ языкѣ.
Дома и виноградники все умножались, и, наконецъ, въ маленькомъ, красиво раскинутомъ поселкѣ онъ услышалъ первое "здравствуйте" на нѣмецкомъ языкѣ. Слезы выступили у него на глазахъ.
Но какъ неугомонную перелетную птицу, его влекло все дальше, къ изобилію, къ солнцу и шуму нѣмецкой жизни, и когда спустилась ночь, онъ подошелъ къ Марбургу, послѣ долгаго одиночества показавшагося ему кипѣвшимъ жизнью, и людьми, и необыкновенно большимъ. "Цѣлыхъ двадцать пять тысячъ!-- радовался онъ.-- Сколько людей! Мнѣ кажется, я никогда не видѣлъ столько! И столько нѣмцевъ. Наконецъ-то!"
Онъ оглянулся по сторонамъ, ища хорошаго постоялаго двора. Съ разныхъ сторонъ доносилось пѣніе. Но по отчаянному однообразію и дикимъ протяжнымъ горловымъ выкрикамъ онъ узналъ славянское пѣніе, и судорожно сжалось его сердце. Неужели за то время, когда его душа спала въ лѣсу, славяне завоевали городъ? По всему теченію Драу онъ слышалъ больше славянскаго говора, чѣмъ своей любимой, родной рѣчи, и только когда онъ перешелъ черезъ мостъ, милые звуки ея стали слышаться чаще. Лишь теперь почувствовалъ онъ, насколько усталъ. Въ гостиницѣ, куда онъ завернулъ, онъ почти не могъ ѣсть, а залпомъ выпилъ двѣ кружки пива, и непривычный напитокъ быстро подѣйствовалъ на него. Невыразимо пріятное чувство охватило его, и все показалось ему милымъ и привлекательнымъ. Съ наслажденіемъ слушалъ онъ политическіе разговоры горожанъ, и, узнавъ изъ этихъ разговоровъ о борьбѣ, которую приходится вести нѣмецкимъ городамъ на югѣ Штиріи, подумалъ: "ахъ, пустяки, пока есть люди, читающіе Гетевскаго Фауста, до тѣхъ поръ совершенно невозможно позабыть нѣмецкій языкъ". Онъ желалъ, чтобы здѣшніе нѣмцы приняли поэта въ свое сердце, тогда они станутъ непобѣдимы.