Онъ свернулъ въ горы, ища всего сразу: природы, собственнаго счастья, людей, тѣснимаго нѣмецкаго духа, глотка добраго вина и пару фіалокъ -- какъ ищутъ всего этого въ двадцать лѣтъ. Онъ шелъ, и голова у него кружилась отъ молодой крови, слишкомъ сильно ударявигей въ смущенный мозгъ. Въ виноградникахъ люди работали въ однѣхъ рубашкахъ, а стоялъ только второй мѣсяцъ года. На деревьяхъ сидѣли горлинки, раннее присутствіе которыхъ удивило опытнаго охотника. Все было точно зачаровано, и ощущеніе счастья издиралось изъ души Георга, какъ густой, тяжелый медъ.
Даль разросталась въ безконечность. Онъ увидѣлъ даже давно покинутый, слишкомъ тихій Грацъ, тотъ Грацъ, въ которомъ онъ не пережилъ ничего, кромѣ туманныхъ намековъ, вродѣ разсказа о штирскомъ органѣ. Далеко за городомъ онъ видѣлъ высокій гребень лѣсовъ, а къ югу -- богатыя преданіями горы земли Вендовъ... Но, куда бы онъ ни обращалъ взглядъ, всюду страна разсказывала о враждѣ въ мѣстечкахъ, и о горѣ, горькомъ горѣ его нѣмецкихъ братьевъ, которыхъ проклинали, ненавидѣли и преслѣдовали въ этомъ благодатномъ солнечномъ краю, которымъ принадлежало столько виноградниковъ, но не сердца тѣхъ нѣмцевъ, что построили столько поселковъ, городовъ и церквей, и теперь должны были часть за частью потерять всѣ эти благодатныя, бѣлѣвшія на золотисто-буромъ фонѣ земли. Въ солнечную страну, гдѣ донынѣ звучала лишь рѣчь самаго вдумчиваго изъ народовъ, прокрадывалось нарѣчіе, не освободившее и не осчастливившее ни одной души, поддерживаемое отсталыми и недовольными, извращенное тупыми и злобствующими въ боевой крикъ.
-- О, міръ,-- воскликнулъ Георгъ,-- вмѣсто того, чтобы идти къ освобожденію, ты гибнешь!
И онъ страдалъ, идя къ западу по высокому гребню горы, и вздыхалъ по германскому сѣверу, чуть не плача отъ близости юга и размышляя о томъ, почему съ дѣтскихъ его лѣтъ миръ исчезъ, и на богатѣйшемъ изъ языковъ, вдохнувшемъ жизнь въ міръ, тяготѣетъ столько неразумной ненависти.
Онъ не находилъ объясненія и страдалъ за всѣхъ, живущихъ внизу. Онъ не чувствовалъ голода и не замѣчалъ, что не проглотилъ ни кусочка съ завтрака до самаго заката.
Онъ стоялъ на высокой горѣ, у подножія которой во всѣ стороны разстилается безпредѣльный міръ, когда вечеръ обнялъ его съ грустной улыбкой: "Глупый человѣкъ, что съ тобой?"
Онъ оглянулся и быстро сталъ спускаться къ долинѣ, гдѣ, къ радости своей, скоро вновь увидѣлъ виноградники. Онъ заблудился, и не могъ опредѣлить, гдѣ находится, потому что почти уже стемнѣло.
Неподалеку, подъ выступомъ горы стоялъ красивый словинскій домикъ. Соломенная крыша мягкими очертаніями выдѣлялась на померкнувшемъ небѣ, а сквозь раскрытую дверь уютно мерцалъ красноватый отблескъ очага. Изъ трубы мирно вилась струйка голубого дыма, вереница добрыхъ духовъ, стремившихся къ темному лѣсу, начитавшемуся за избой. У крыльца стояла дѣвушка, просѣивавшая что-то въ рѣшеткѣ. Георгъ подошелъ къ ней:
-- Милое дитя, я заблудился. Не можешь ли ты сказать мнѣ, какъ пройти къ Марбургу.
Она протянула обнаженную руку и кратко сказала:-- Тамъ.