Но теперь, придя на Страстной недѣлѣ въ ближайшую деревушку, онъ увидѣлъ съ полдюжины славянскихъ студентовъ, дежурившихъ передъ лавками нѣмецкихъ купцовъ и убѣждавшихъ пріѣзжихъ крестьянъ обращаться только къ словинцамъ. "Свои къ своимъ", говорили они.
Страстная тоска по родинѣ терзала сердце Георга. Какъ только выдавался свободный день, онъ съ головой погружался въ чтеніе и переносился въ лучшій міръ, или шелъ въ долину Драу, къ матери, и жаловался ей: "Мама, мама, я умру здѣсь, я гибну! Я не могу видѣть горе и страданіе нашихъ. Позволь мнѣ уйти отсюда, я хочу жить и работать для нѣмцевъ и среди нѣмцевъ".
-- Хорошо,-- говорила мать съ печальной усмѣшкой.-- Какъ только ты представишь мнѣ доказательство, что получилъ другое мѣсто и хорошо обезпеченъ, я дамъ тебѣ благословеніе. Вѣдь ты самъ не хотѣлъ ничему учиться.
-- Я наверстываю это теперь.
-- Ахъ, твои поэты и философы! Это все науки не хлѣбныя.
Видя, что горе его не находитъ отклика даже и въ материнскомъ сердцѣ, Георгъ уходилъ на крутую гору къ тому мѣсту, которое въ народѣ называлось "Нѣметчиной",-- потому что тамъ, по гребню живописнаго кряжа, проходила граница двухъ языковъ,-- и плача бросался въ траву и цѣловалъ родную германскую землю.
Такъ страдалъ онъ, и тоска и боль за свой народъ закаляли его слишкомъ тихое сердце. Онъ не зналъ, какъ ему вырваться изъ тисковъ этой вражды и ненависти. Онъ не имѣлъ дипломовъ, необходимыхъ для всякой опредѣленной профессіи, и хотя со времени своего пробужденія много учился, это все же не могло ему помочь освободиться изъ тягостнаго положенія. Самое большее, онъ могъ бы сдѣлаться странствующимъ музыкантомъ, но мать считала такую жизнь пропащей, а онъ не хотѣлъ причинять ей новаго горя.
Ему было бы безконечно тяжело, еслибы онъ не находилъ утѣшенія въ своихъ поэтахъ и въ мысли о любви Доротеи. Онъ зналъ, что она его не забудетъ, и ощущеніе ея любви всегда сопровождало его, какъ тихій весенній шелестъ листвы. Когда Георгъ думалъ о Доротеѣ, его мало мучило воспоминаніе о ея прекрасномъ тѣлѣ, но наивность ея, ея смѣхъ и робость, самое ея суевѣріе, вся ея тихая поэтическая душа вызывали въ немъ глубокую радость.
Безъ такихъ моментовъ яснаго и умиленнаго настроенія, жизнь была бы для него совершенно непереносима. И, поплакавъ два или три раза на границѣ свой возлюбленной родины и не найдя утѣшенія, онъ рѣшилъ искать спасенія у единственнаго чистаго сердца, раскрытаго для него въ мірѣ.
На этотъ разъ Георгъ поѣхалъ по желѣзной дорогѣ и все время смотрѣлъ въ окно. Былъ день святого Георгія, настоящій апрѣльскій день, то и дѣло улыбавшійся и капризно хмурившійся, какъ дитя. Долина Драу дика и узка. Какъ сердитые олени, сталкивались надъ нею лбами горные хребты, и между скалами и соснами едва оставалось мѣсто для желѣзносѣраго потока. Небо хмурилось и грозило. Потомъ, на поворотѣ дороги, надъ міромъ выдвинулось смѣющееся лазурное пятнышко, и вскорѣ замокъ Фааль засіялъ въ яркомъ солнечномъ свѣтѣ. А когда въ Марбургѣ Георгъ вышелъ изъ вагона, небо голубѣло, какъ ни въ чемъ не бывало, и широкіе потоки благостныхъ лучей золотыми стрѣлами пронизывали рѣдкія, маленькія, куда-то спѣшащія тучки.