Георгъ назвалъ номеръ. Домикъ стоялъ на большой желѣзнодорожной линіи, и мѣсто это считалось у желѣзнодорожниковъ хорошимъ, потому что тутъ не было опасныхъ скрещеній поѣздовъ, и, кромѣ того, въ пользованіе сторожу былъ отведенъ порядочный кусокъ пахотной земли.
Подъ вечеръ оба путника подошли къ мѣсту, гдѣ бывшая возлюбленная Георга готовилась стать женою другого.
Они шли по залитой солнцемъ золотой равнинѣ, на которой, какъ на яркой леопардовой шкурѣ, мѣстами лежали темныя пятна, тѣни маленькихъ облачковъ, парившихъ въ тихомъ воздухѣ между землей и солнцемъ.
Огромные стога стояли разбросанные въ полѣ, вдали бурная горная рѣка лѣнивѣе струилась межъ лѣсовъ долины, а на краю горизонта высились горы съ замками изъ былыхъ тяжкихъ временъ. Торжественно смыкались холмы вокругъ блистающаго овала равнины, холмы, сплошь увитые виноградомъ.
Деревня и избушки ютились подъ липами и грезили въ предвечерней дремотѣ, какъ будто это воскресенье было вѣчнымъ, какъ будто облака были нарисованы на синемъ небѣ, и вся жизнь лишь жаркое, сонное дыханіе цвѣтовъ. Только пчелы жужжали отъ буй наго возбужденія въ липовомъ цвѣту, а легкое дуновеніе, съ шелестомъ доходившее отъ деревьевъ, было знойно и насыщено ароматомъ, какъ волна ладана.
У гладкихъ, сверкающихъ на солнцѣ рельсъ, стремительно убѣгавшихъ въ даль, стояла сторожка, окруженная липами и орѣшникомъ. Рядомъ пріютился весело круглившійся стожокъ. А у самой сторожки пестрѣлъ цѣлый коверъ цвѣтовъ.
Георгъ умоляюще взглянулъ на своего друга, но тотъ мягко сказалъ:
-- Дайте волю своему горю. Вдохните ту тоску, что несется къ вамъ изъ этого маленькаго домика. Когда мы вернемся съ юга, здѣсь вмѣсто одного стога будутъ стоять три, и они скажутъ намъ, что близка осень. Люди снимутъ урожай и будутъ довольны. Дортья скажетъ "да", а Георгъ возьметъ свою скрипку, и сердце его будетъ пѣть въ ней, что оно еще молодо, и что домикъ съ тремя стогами только одна пѣсенка изъ шестидесяти пѣсенъ любви и жизни.
Георгу было отрадно и больно отъ мягкихъ словъ всегда такого легкомысленнаго артиста. Онъ сѣлъ на бугорокъ на лугу, и слезы выступили у него на глазахъ: тяжело было опять уходить отсюда.
Гиммельмейеръ не мѣшалъ ему. Тихонько напѣвая, онъ пошелъ по лугу, и Георгъ видѣлъ, какъ онъ обошелъ издали сторожку, потомъ исчезъ въ золотыхъ колосьяхъ, какъ беззаботный небожитель, которому чужды житейскія горести. За холмами на западѣ солнце исходило кровавымъ горемъ за землю, и равнина лежала вся алая. Онъ все сидѣлъ и смотрѣлъ на домикъ, гдѣ жила любовь, старавшаяся забыть его. Когда тѣни подъ деревьями спустились и стали прохладнѣе, онъ услышалъ далекій голосъ, пѣвшій печальную пѣсенку, и ему показалось, что это голосъ Доротеи, а пѣсня -- ея горе. Тогда борющееся сердце его сжалось, но вечеръ земли и любовь и гора осыпали всѣ очертанія сѣрымъ пепломъ, голосъ сталъ невнятнымъ и замеръ въ домѣ, хлопнула дверь, и кончилось все, что называется Вечернимъ. И хорошо, что кончились грезы, и подошелъ Гиммельмейеръ, положившій ему на плечо руку.