-- Нѣтъ еще,-- огорченно сказалъ Георгъ.-- Я хотѣлъ бы, чтобы вы полюбили -- все равно кого.
-- Все равно, кого?-- Такъ дешево вы меня цѣните.
-- Дѣло не въ мужчинѣ. А въ любви. Ваша слишкомъ спокойная кровь должна забурлить и закипѣть, и вы должны научиться желать. Желать значитъ надѣяться, а надѣяться значитъ радоваться жизни.
Бабетта тихо улыбнулась и ничего не отвѣтила.
-- Ахъ,-- съ нетерпѣніемъ воскликнулъ онъ,-- если бъ я могъ перелить въ васъ свою кровь, я отдалъ бы вамъ половину, лишь бы ваша стала быстрой, полной желаній, волнуемой страданіемъ, но способной ликовать и пѣть!
-- Да, Георгъ,-- сказала она, -- потому-то и хорошо, что вы сидите рядомъ со мной и желаете, ликуете и поете. Это передается мнѣ, и я радуюсь тому, что на свѣтѣ есть счастье, потому что вы вѣдь счастливы, Эразмъ Георгъ?
Георгъ испуганно подумалъ, не хотѣла ли она своимъ страннымъ удареніемъ на имени Эразмъ подчеркнуть его знаменіе: любимый. Но онъ былъ такъ жалокъ въ солдатской формѣ, что разсердился на себя за тщеславную мысль.
Подъ вечеръ начались танцы. Георгъ, въ качествѣ молодого воина, приглашалъ одну за другой дѣвицъ и дамъ, а Гиммельмейеръ прыгалъ, какъ паяцъ, и подъ конецъ одинъ сплясалъ тарантеллу, отъ которой неистово разлетались фалды его сюртука, и всѣ чуть не умерли со смѣха.
Бабетта не танцовала. Она печально смотрѣла на другихъ и съ спокойной улыбкой отказывалась, когда ее приглашали. Георгъ не смѣлъ подойти къ ней. Почему, онъ не зналъ самъ. Ему было страшно обвить рукой эту стройную дѣвичью тайну, слишкомъ возвышенную и слишкомъ изящную для него. Но ему было пріятно, что она отказываетъ и другимъ.
Пока Гиммельмейеръ разсказывалъ гостямъ, какъ научился этой тарантеллѣ отъ сантиментальной неаполитанской акушерки, Бабетта тихонько отошла къ розовому кусту, и Георгъ послѣдовалъ за нею.