Кругомъ все были добрые люди; не всѣ изъ нихъ родились для проникновеннаго познаванія, но всѣ были добрые сосѣди; и они восторженно отозвались на рѣчь старика, потому что имъ нравился самый обычай.
Георгъ почтительно взялъ кубокъ обѣими руками и выпилъ его съ такимъ чувствомъ, какъ будто въ этомъ винѣ заключалась вся ласка, окружившая его въ этомъ домѣ. Онъ пилъ со всей жаждой вѣры, которой у него не было: вѣры въ себя и въ свое призваніе.
Крѣпкое вино разлилось по его жиламъ, проникло чуть не въ самыя кости. Кубокъ былъ пустъ, какъ ни великъ онъ казался по понятіямъ сдѣлавшихъ его итальянцевъ: для молодого нѣмца же онъ былъ лишь радостнымъ глоткомъ.
И, не подыскивая словъ, Георгъ тотчасъ же заговорилъ о томъ, чѣмъ было полно его сердце.
Хотя рѣчь Георга и показалась нѣкоторымъ мужчинамъ чуть-чуть высокопарной, она увлекла женщинъ и немногихъ мужчинъ, понявшихъ его мысль, а остальные присоединились къ нимъ, чтобы не нарушать общаго настроенія.
Георгъ оказался героемъ вечера, и, когда настало время расходиться, всѣ, не исключая и молодыхъ докторовъ, крѣпко жали ему руку.
-----
А дни стояли, полные сладкаго очарованія и нѣжной прелести. Даже тихая грусть, таившаяся въ ихъ блистающей краткости, потому что давно уже миновало лѣтнее солнцестояніе, и пшеничныя поля пестрѣли согнутыми фигурами жнецовъ, даже печальная серебристая дымка, обволакивавшая дали, звучали гармоніей.
И въ эти дни началась мистерія цикламеновъ, запечатлѣвшаяся въ сердцѣ юнаго мечтателя. Бабетта не хотѣла называть его Георгомъ, страдая въ своей гордости оттого, что этимъ именемъ называла его другая. Эразмъ -- звала она его, и однажды, показывая ему цикламены, съ улыбкой сказала:
-- Эти цвѣты имѣютъ для меня такое же значеніе, какъ для васъ болотные желтоглавы, которые носятъ ваше имя.