Ахъ, цикламены имѣли для Бабетты горестное значеніе. Потому что, когда во влажной прохладѣ лѣсовъ появляются эти альпійскія фіалки, съ липовыми грустно склоненными головками, тогда великія Панъ впервые хватается за сердце отъ горя и страха предстоящей разлуки.
Дѣвушка всегда носила эти цвѣты на груди и по утрамъ просила Георга:-- Эразмъ, принесите мнѣ цикламенъ. И ароматъ ихъ сдѣлался для молодого человѣка какъ бы символомъ меланхолической любви и глубокаго отреченія. Бабетта гуляла съ нимъ, всегда ласковая, привѣтливая, какъ будто довольная его присутствіемъ, но и только. Ея золотисто-каріе глаза смотрѣли серьезно, даже когда она на него взглядывала, и совершенно спокойно. Самое большее, ему удавалось добиться слабой улыбки, въ которой всегда сквозила словно недовѣрчивость.
Даже когда наступилъ печальный сентябрьскій день, послѣдній для Георга на этихъ благородныхъ холмахъ, и въ который онъ рѣшилъ сказать ей, что долго и тяжко будетъ тосковать о ней, онъ рѣшился только, молча, лежа возлѣ нея на травѣ, цѣловать ея прекрасныя, блѣдныя руки. Она не отнимала ихъ, но не произнесла ни слова и казалась серьезной, спокойной и невозмутимой.
-- Прощайте, Эразмъ,-- сказала она, въ послѣдній разъ, пожавъ ему руку, и онъ не зналъ, жалѣетъ ли она о томъ, что онъ уѣзжаетъ.
Когда же онъ уѣхалъ, въ усадьбѣ словно погасли пѣніе, надежды, и юность, и въ долгіе вечера дрожащіе звуки стараго рояля звенѣли одиноко, безъ влюбленнаго голоса скрипки Георга.
Всѣмъ недоставало бѣлокураго юноши, но никто не зналъ, что тосковала о немъ и Бабетта.
Она ходила по дорогамъ, по которымъ гуляла съ нимъ, повторяла про себя то, что онъ говорилъ ей, а на холмѣ, гдѣ росло столько тмина, что весь онъ гудѣлъ отъ шмелей, ложилась на горячую отъ солнца траву, вытягивала блѣдную руку и думала о томъ, какъ но ней скользили его губы, безмолвно твердя то, что онъ не смѣлъ выговорить вслухъ. Но когда она взглядывала на домикъ виноградарей, откуда уже уѣхала Дортья, въ сердце ея вонзалось жало, и она говорила:-- Послѣ той! И гнала изъ мыслей тихаго, робкаго влюбленнаго, радостно смѣющагося юношу, съ страннымъ честолюбіемъ желавшаго стать человѣкомъ, не связывая себя опредѣленной профессіей.
VI.
Когда Георгъ въ первый разъ по окончаніи службы явился къ Тавернари въ самомъ изящномъ сюртукѣ, какой могъ придумать для стройнаго музыканта портной, онъ казался самому себѣ словно замаскированнымъ. Ему представлялось, будто первый изъ часовъ юности уже миновалъ, а второй долженъ быть пережить благоговѣйно и медлительно. Ему шелъ двадцать пятый годъ, и за нимъ лежала пора, непроизводительная, но прекрасная. Теперь надо было вести себя разумнѣе.
Бабетта стремительно выбѣжала ему навстрѣчу, остановилась, я въ первый разъ радостно протянула ему руки. Въ восторгѣ онъ прижалъ свои руки къ ея щекамъ, пополнѣвшимъ и дышавшимъ здоровьемъ, и привлекъ ея лицо къ своему. Золотисто-каріе глаза расширились отъ испуга, но онъ сдѣлалъ то, къ чему рвалось его сердце, и закрылъ ея вздрагивающія губы своими. Онъ поцѣловалъ прекрасную Бабетту, и она заплакала.