-- Но я то, я могу цѣловать тебя, гордая, честолюбивая моя красавица! До тѣхъ поръ, пока ты не захочешь поцѣловать меня сама!-- И онъ снова прильнулъ къ прекраснымъ, упрямымъ устамъ, плотно сомкнувшимся подъ его губами и оттого казавшимся особенно сладкими. Это походило отчасти на похищеніе и насиліе и доставляло невыразимое наслажденіе.
Она надѣялась, что онъ оскорбится, и перестанетъ терзать ея тоскующую душу, но онъ готовъ былъ безъ конца упиваться неизвѣданнымъ наслажденіемъ. А у нея, такъ долго и мучительно ждавшей ласки, недоставало силы противиться ему. Она страдала, и сердце ея разрывалось отъ желанія обвить руками его бѣлокурую, буйную голову.
Съ этой минуты она съ своеобразной, болѣзненной и втайнѣ трепетной отрадой предоставляла губамъ и дыханію возлюбленнаго бродить по своимъ рукамъ и губамъ, плакала недолго, когда онъ отвоевывалъ новый уголокъ ея красоты для своихъ поцѣлуевъ, потомъ молча оставляла ему отвоеванную область, пока онъ не захватилъ всего, что было не закрыто платьемъ. Только, когда, увлекшись, онъ пытался хоть немножко отвернуть рукавъ или воротникъ, она кротко, но рѣшительно протестовата:-- Эразмъ, оставайся въ своемъ маленькомъ царствѣ!
-- Ахъ, я хотѣлъ бы завоевать новое!
-- Завоюй массы, сдѣлайся единственнымъ,-- улыбалась она, и ласкала его мягкими, осторожными руками.--Тогда я всецѣло буду принадлежать тебѣ.
Георгъ не зналъ, какъ страстно она призывала этотъ часъ, какъ она жаждала отдать жизни то, что мучительно стонало въ ней, какое невѣроятное страданіе причиняла ей необходимость отстрочивать счастье, сознавая, что она можетъ умереть, не познавъ полной любви. Но тотъ, кому она отдастся, долженъ быть необыкновеннымъ человѣкомъ. Всякій разъ, когда Георгъ цѣловалъ ее, сквозь проснувшуюся въ ней чувственность, она ощущала холодокъ недовѣрія и боязнь унизить себя, подчинившись заурядному мужчинѣ. Это чувство, какъ ржавчина, разъѣдало ея любовь.
А Георгъ, котораго терзало воспоминаніе о радостной простотѣ, съ какой отдалась ему бѣдная Дортья, сдѣлался угрюмъ и жестоко страдалъ. Богъ знаетъ, когда онъ достигнетъ того, что нужно Бабеттѣ! И, вмѣсто тото, чтобы возбудить въ немъ честолюбіе, Бабетта возбудила въ немъ чувственность до того, что онъ сталъ стремиться больше къ обладанію ею, чѣмъ къ ея любви и уваженію. Однажды ей пришлось даже сурово оттолкнуть его, потому что онъ сталъ почти грубъ.
Онъ уѣхалъ надолго и искалъ прибѣжища и успокоенія у Гиммельмейера, умѣвшаго облегчать ему жизнь. Приключенія, веселыя любовныя похожденія, настроенія, глубокія мысли, вино, музыку -- все можно было найти у Гиммельмейера: какъ богъ, онъ дарилъ жизнь и радость, и Георгъ любилъ его больше матери, больше, чѣмъ своего благодѣтеля Тавернари, и ужъ, конечно, свѣтлѣе и радостнѣе, чѣмъ Бабетту.
А Гиммельмейеръ молодѣлъ отъ этой преданной и восторженной любви своего ученика, доставлявшей ему невыразимую отраду.
Прошелъ почти годъ, и однажды Георгъ, какъ безумный, вбѣжалъ къ своему другу.