-- Конечно,-- проговорилъ онъ съ тяжелымъ вздохомъ, не дождавшись отвѣта,-- я на двадцать лѣтъ старше васъ. И постоянно это забываю.
-- Не въ томъ дѣло,-- тихо отозвалась дѣвушка.-- Года -- это мѣрило, иногда такъ же мало пригодное для людей, какъ и для деревьевъ.-- Дубъ въ сто лѣтъ красавецъ, а тополь -- старикъ. Вамъ сейчасъ около сорока лѣтъ, и будетъ все столько же, когда моя юность уже отцвѣтетъ, и...
-- И -- что?
-- Тогда вы покинете и меня.-- И, простившись съ нимъ, она ушла домой.
Въ эту чудную пасхальную ночь, блѣдная Бабетта Тавернари впервые подарила поцѣлуй Георгу. Когда онъ спросилъ ее, почему она поцѣловала его именно сегодня, она отвѣтила:
-- Потому что я твоя жена.-- И такъ велико было въ ней это чувство, что она позволила ему даже остаться, когда смѣняла платье на капотъ, и онъ осыпалъ поцѣлуями ея обнаженныя плечи и руки.
Но это было и все, что прекрасная Бабетта Тавернари подарила единственному человѣку, котораго любила. На другой день у нея появился тяжелый кашель съ кровоизліяніями, и перепуганный отецъ поспѣшно увезъ ее на югъ. Георгу было запрещено не только проводить ее, а даже и писать ей.
-----
Такъ, на вторую пасхальную ночь Георгъ остался одинъ, страдая вдвойнѣ и отъ любви, и отъ опасенія за любимую дѣвушку. Онъ не могъ искать утѣшенія даже въ дружбѣ, потому что Гиммельмейеръ цѣлые дни былъ погруженъ въ разсѣянную задумчивость, а по вечерамъ спѣшилъ къ милой дѣвушкѣ, съ свѣтлымъ дѣтскимъ личикомъ и задорными темными глазами, любовью своей озарившей закатъ его дней.
И Георгъ уходилъ къ тихой рѣкѣ и раздумывалъ, не погрузиться ли ему въ ея глубокія журчащія струи, чтобы рѣка заставила умолкнуть его стонущее сердце, закрыла это воспаленные глаза и успокоила его взволнованную грудь, пока сердцу, глазамъ и груди уже не нужны будутъ ни любовь, ни красота, ни легкій, чистый воздухъ.