съ возраженіями на его книгу: Исторія Русской церкви. T. I, періодъ домонгольскій. Москва, 1880 г.
М. Г. Е. Е.
Поставленный въ невозможность {Послѣ возраженіи оффиціальныхъ оппонентовъ Н. И. Субботина и В. О. Ключевскаго, возраженій, сдѣланныхъ съ ученымъ достоинствомъ, основательно обдуманыхъ и разностороннихъ, диспутъ, какъ вамъ извѣстно, принялъ такой веселый характеръ, послѣ котораго возобновлять серьезную ученую бесѣду было невозможно.}, высказать вамъ свои возраженія на диспутѣ, я, по чувству личнаго къ вамъ уваженія и ради интересовъ историческаго знанія, считаю долгомъ выразить ихъ, въ печати въ томъ самомъ видѣ, какъ были они приготовлены для устной бесѣды съ вами.
Соглашаясь со всѣмъ тѣмъ, что было высказано оффиціальными оппонентами о достоинствахъ вашей книги, я считаю не лишнимъ указать на ея особенное своеобразное качество. Рѣдкая страница въ вашей книгѣ не возбуждаетъ въ читающемъ ряда недоумѣній, сомнѣній, колебаній и разнообразныхъ вопросовъ; съ одной стороны -- это, конечно, недостатокъ, но въ большинствѣ случаевъ онъ зависилъ не столько отъ васъ, сколько отъ самаго предмета. Съ другой же стороны -- это большое достоинство; почти каждая страница подстрекаетъ любознательность, поддерживаетъ интересъ, знакомитъ съ новыми сторонами извѣстныхъ вопросовъ и наводитъ на новыя вопросы. Въ силу этого качества книга ваша является просто рычагомъ для дальнѣйшаго движенія "Русской Церковной Исторіи "и вмѣстѣ силою, которая помогаетъ орудовать этимъ рычагомъ.
Ограничившись этимъ общимъ замѣчаніемъ о достоинствахъ вашей книги я перехожу къ изложенію своихъ возраженій.
Прежде всего останавливаю свое вниманіе на "Лѣтописной повѣсти о крещеніи св. Владиміра". Вы не безъ причины въ вашей рѣчи, которой открыли диспутъ, выдвинули на впередъ вашъ взглядъ на эту повѣсть: она, говорили вы, смутила нѣкоторые богословскіе умы и вамъ самимъ лично приходилось выслушивать осужденіе вашего мнѣнія. Выражая свой взглядъ, вы даже старались прикрыть себя авторитетомъ другихъ исторіографовъ, которые еще прежде васъ подвергли сомнѣнію фактическое значеніе этой повѣсти.
Но мы съ своей стороны должны замѣтить, что исторія, какъ наука, не можетъ смущаться ничьими личными мнѣніями или чувствами: она знаетъ лишь одну историческую правду. Вамъ именно принадлежитъ честь строго-критическаго отношенія къ этой повѣсти: никто прежде васъ не подвергалъ ее такому тщательному анализу. Вашей критикою обязательно доказано значеніе этой повѣсти, какъ вымысла. Вопросъ теперь только въ томъ, какъ смотрѣть на этотъ вымыселъ? Есть ли это легенда, созданная изъ историческихъ мотивовъ, или это фабула, чистая выдумка грека, которой ни мало не отвѣчала историческая дѣйствительность.
Вы доказываете послѣднее. Но трудно представить, чтобы папы, всегда зорко слѣдившіе за языческими народами и всюду посылавшіе свои миссіи, опустили изъ виду Русь. Вѣдь эта Русь была слишкомъ хорошо извѣстна на Западѣ во времена Владиміра. Вѣдь эта Русь занимала цѣлую восточную половину Европы. Вѣдь эта Русь -- уже послѣ обращенія въ христіанство не переставала никогда быть предметомъ замысловъ Рима. Возможно ли допустить, чтобы папы опустили ее изъ виду, когда она была еще языческою и особенно, когда она готовилась къ принятію христіанства?
Еще менѣе возможно допустить, чтобы Греки, которымъ не разъ давала чувствовать себя варварская Русь своими набѣгами, не старались всѣми мѣрами такъ или иначе воздѣйствовать на Владиміра къ принятію имъ греческой вѣры.
Съ политической точки зрѣнія Грековъ принять греческую вѣру значило въ то же время и поступить въ подданство грековъ, или, какъ выражается Фотій, поставить себя въ чинѣ подданныхъ (ἔν ὑπηκόων τάξει). И дѣйствительно мы видимъ, что эта политика грековъ долго сказывалась въ Россіи -- съ принятіемъ ею греческаго христіанства.