И опять думалось Степану:
"Володька Жмакин подивится: в Алчевской-то волости, как столб поставили, втрое подписка поднялась. Н-да! К осени такие ягодки соберем, разлюли-малина... В спо-ор ро-ко-вой мы вступи-и-ли с врагами, тем-ные силы нас зло-обно гнетут... А поп-то, вот ехидна, позавидовал, -иконостасы, мол, свои обставляете, плакаты на щитах развесили, хорошего дожжа на вашу галлерею... Вот тебе и галлерея... Религия -- опиум для народа. Тебе ли, живоглоту, лягве немудрой, с товарищем Лениным тягаться. Провоняли вы... на всю Россию смердит от вас... Старо ваше дело".
Корил Степан попа без особой злобы, но и без смеха.
Остановился передохнуть под затерянной березой, на которой скворешница торчала, к реке лицом оборотился и смотрит на заречный простор. А в голове не смолкает:
"Доконаем вас диктами... Трубой дикты затрубят, громом загремят, барабанами рассыплются... Это еще кто посмеется и кому от смеха станется... Эх, сердце бы стиснуть, столько в нем злобы за свою жизнь... Придет время...".
-- Степа, Степан Иваныч!
Степан вздрогнул и закрутился слепым глазом. Спускаясь со ската, к нему бежала Груня. Вид у нее был бледный, белокурые волосы разлохматились, голубая кофта перекосилась как-то и на всем лице -- испуг.
-- Что это с тобой, Груня? -- тревожно спросил Степан, шагая ей навстречу и вперед протягивая руки.
-- Беда мне, Степа, -- отвечает Груня, а сама дрожит без меры, -- и зачем все это было!
Степан усадил Груню на землю около елейного шиповника и обласкал сначала.