Засадили, стало быть, Степана за газеты, и пошла у него от этого занятия такая ревность, просто человека пожалеть надо.
С утра, бывало, колобродит Степан в своей Центропечати. Идет к нему всякий народ, бегает он, ругается... Барышни там всякие -- на машинках, на счетах обученные -- срам терпят.
К полудню Степан, по фабричному обычаю, из-под стола бутылку молока выймет. Пьет молоко через горлышко, картофельником закусывает, а и то не смолкнет, -- от души командовал.
После того Степан срывается и летит в редакцию. Володька Жмакин редактором у нас был -- дошлый парень, всех партейцев писать понуждал, -- ну и что-ж, в большие люди шли, так оно и надо!
Прилетит Степан к Жмакину и разговоров у него без конца. Писал теперь Степан не об одной фабрике -- обо всем уезде. И без малого на каждую статью ходоки из волостей шли с фактическим опровержением, мало-мало кулаков в ход не пускали. Но Степан справедлив был.
-- Товарищ Жмакин! -- говорил он, сидя на столе и все вокруг раздвигая для простора, -- ты им не верь. Видел, какие они -- нос караул кричит, щеки давят. Кулачья масть! Поговорим лучше нащот распространения.
О распространении любимый разговор у Степана: чистый глаз у него, глядишь, волчком закрутился, пальцы на руках живыми стали и весь он, словно жук, шевелится.
-- Поговорим о распространении, Жмакин!
И досказывал такую -- не нашим судом судить, правильную или обманчивую -- мысль:
-- Нужно, чтобы на каждую избу в уезде было по газете, преимущественно наш "Красный Грай", -- вот чего я добиваюсь, товарищ Жмакин!