Володька Жмакин вскидывал тогда свою белую, закурчавленную голову и прицеливался на Степана:
-- Ну, ну!
Но Степан вдруг утихал, завидев, что в редакцию входит член коллегии Розанов. Не терпел он его -- за насмешливый взгляд, за мягкую личность, за достопочтенное отношение к начальству. Степан на Розанова не глядел, тяжелым становился и, сварив в себе, словно в закрытом чугуне, тяжкое нетерпенье, глухим возгласом начинал снова свою речь.
Ну, а потом опять закипал, свое оправдывал. В кабинете дым коромыслом повиснет, люди сойдутся чудобушку Степанову посмотреть. За дымом не видно уж, как Розанов насмехается, Володька так к столу подопрет, что поползет вместе со столом, а Степан все сидит, рубит ладонью и кроет на густом своем наречии.
-- И вот тебе последняя моя речь, -- говорит Степан, пожирая махорку и кутая синим дымом свой запальчивый, слепой глаз, -- нужно наставить столбов по уезду со щитами из дикта, -- триста столбов, чтобы на все деревни хватило. Столбы поставить на людных местах и клеить на диктах газеты -- наш "Красный Грай" и "Бедноту" -- в два оборота. Понял? Кажная деревня без платы газету читает, навык формирует к чтению, получает развитие.
И вдруг, словно короста на огне, закоробятся скулы у Степана и скажет он:
-- Ведь какое дело! Пять тыщ расходится нашей газеты. Пять тыщ -- это тебе тоже не гулькин нос! А деревня без газет, потому коптят козьими ножками исполком.
Член коллегии Розанов подмигивал в сторону и говорил:
-- Да ведь у тебя, Степан, грамотных нехватит...
Степан настораживался и кряхтел от упорства.