-- Пообтаял базар-то. Вон там, глядите, народ-то, это у щита вашего... вон-вон к церковной ограде. Только, видать, все газеты порастаскали, не белеет что-то.
Степан, увидев дикт, вытянул голову и прирос глазом к далекому щиту.
Пошли мимо возов. Базарный люд видел, что люди идут бездельные, присматривался. Больше в спину да с боков смотрели, а спереди взглядывали исподлобья -- меж делом -- и все же глыбко смотрели, упористо. Главное, на Степане останавливались -- чуден больно человек-то: нескладный, вихлястый и уж очень шершавый, видно. Идет плечами перематывает, на людей не смотрит.
-- Вот лихо одноглазое, -- сказала вдогонку Степану какая-то баба.
-- Да, глаз-от в нем один, -- добавил мужик с соседнего воза, -- один глаз-от, да видать, гербовый.
Миновав возы, подошли к дикту. У дикта еще стоял народ. В самом заду рыжий стоял и другой -- с черной бородою. А на самом переду белесый мужичонка с ноги на ногу переминался.
Степана узнали еще раньше, чем он подошел. Шел он спокойно, и только чудно ему казалось, будто не газета на дикте, а дерюжина какая-то висит.
Уже с опаской подошел Степан ближе и остановился. Ипатыч стал позади его. Степан так и врос глазом своим в дерюжину, которая действительно висела на столбе. На дерюжине дегтем было расписано:
Коммунисты-лодыри
приличьев не знают