Вот очерк мыслей моих, которые роились в моем сердце, когда я расхаживал по комнате, где стоял орган. Он игрою своего навевал на меня некое немое, сладкое предвкушение. Я обратился к Господу, но молиться не мог, ибо медная стена спустилась в сердце моем и накрепко отделила меня от живого божества; я мог только воспроизвождать в себе одни акты надежды и некоторого любления слабого, но сладкого. В каком-то разнежении духа я не только с терпением дожидался князя, но еще был и доволен, что оставался один в обширной, освеженной комнате, ходя взад и вперед и задевая за окраины ковра, к которому так приятно нога моя прикасалась.

Послышалась на улице карета, ударил три раза вестовой колокольчик; я пошел в переднюю на встречу князя. Душа, моя была наполнена какою-то прозрачностию и чувством близким к смирению. Князь входит, я встретил его с новым любопытством; низко и со сладостию поклонилась ему душа моя. Князь одет был в мундире, в теплых Английского покроя сапогах, взошел несколько сгорбившись и нагнувшись, но с ясною, приветливою улыбкою, столь ему свойственною, когда он в хорошем духе. Пордеч говорит, что есть двух родов тинктура: одна, приспособленная блаженным духам, другая злым; я смею здесь заметить, что есть еще и третья, принадлежащая добрым людям. Иначе как истолковать эту радость сердца, это освежительное и навевающее мир движение? И все это от улыбки, от простой улыбки подобного нам человека. Князь в ту же минуту позвал меня к себе; вскоре приехал и Загрядский. Я этому был рад, ибо мне можно было молчать: но я опасался, чтоб молчанием моим не возбудить в князе какого-нибудь подозрения. Мне не хотелось говорить, ибо какие-то сладкие остатки внутренного арома я ощущал в себе. Пошли за стол; я был голоден и охотно всего ел. Мало-п-малу прозрачность моя истнилась, плотское слово разбушевалось, и я стал выливаться в обыкновенной полу-диогенской моей форме, не наблюдая за собою, грязнясь в совести, шутя миром ближнего моего и его спокойствием. Вероломное сердце человека, пресытившись яствами, упившись вина, не к Господу уже обращалось; нет, оно отражать хотело только страсти, может быть уснувшие; припоминало свои мелочные претензии, припоминало, как некогда волновалось оно, это сердце, на своего ближнего за то, что ему не поднесли хорошего вина и проч. и проч. Вот подлость человеческая, вот гиогриф Навуходоносорский; вот как понятно может быть, когда клоак, если оставлен будет самому себе, ничего воспроизвести не может, кроме мерзости и смрада.

Князь от того поздно приехал, что просидел у великой княгини. Полтора часа была аудиенция. Говорили о двух императрицах, Екатерине и Елисавете. Суждение князя о великой княгине. -- Оттуда князь заезжал к Вере Алексеевне Муравьевой, только что приехавшей.

Князь получил от Императора письмо, от 4-го Ноября. Его Величество живет семейно и никуда не выезжает. Новостей никаких не знает, кроме слуха об Одесской чуме, но и о той ожидает подробного извещение, особенно о причинах оной. -- Донесение от инспектора Грузинского о подробностях события с Государем. Гора с зигзагами, направо насыпь или вал, отделяющий от пропасти. Экипаж не тормозили. Лошади разбежались, и пара уносных, перескочив вал, повисла над пропастью; дышлом уперлась коляска в насыпь, отрезали постромки у передних лошадей, дрога у коляски лопнула. Государь успел выскочить из коляски.

Это дало повод раз сказать князю о скорости и решительности Государя на дальние поездки. Поездка в Берлин. Князь в Аничковском дворце. Не рад и табакерке. Приказ Кавелину и другому кому-то о платье для Наследника. 24-ре часа времени. -- Государь только что приехал из Москвы. Жене Воронцова сказал на лестнице о своей поездке. -- Приехала в Петербург жена Кочубея. Об Крыме и о двух прочих предметах, видно важных для князя, еще не успели переговорить. Три обеда в неделю у Кочубеевой. Эти обеды суть великое благородство для князя: когда жил Кочубей, клевретов и искателей было много; с его смертию голодная клиянтель рассеялась или обратила тыл его супруге; князь, как и тогда, остался и теперь верен этому долгу, не смотря, что первое движение сближения его с Кочубеем была более потребность разума, нежели сердца. Князь не подсмотрел ли у Господа тайну этих протяженных привязанностей? Я пророчу князю, что верность и постоянство его правил, толкнутых даже по соображению разума, пристойности и чести, рано или поздно вознаградятся для него сторичною мздою живого чувства, сладкого возврата. -- Собачка фарфоровая, рыльцо доброе, настоящий шарлот. Сено-лиственные деревья, тропичные растения; ни в южной Германии, ни в южной Италии такой роскоши прозябения великая княгиня не видывала; а море, море не чета нашей грязной и мелистой Балтике. Сумма приятных ощущений, полученных великою княгинею от своего путешествия. Bonnes nouvelles на счет чумы; новых казусов не оказалось.

Чернышов рассказывал князю, как Карл, король Испанский, приезжал в Баионну являться к Наполеону. Карета на манер груши с купидонами, с резным и позолоченным деревом; восемь мулов упало. Король в казакине подбитом ватою, шесть звезд, попугаев нос. Роды мелеют, что наиболее видно в конечных мозаиках Испанских Бурбонов. Старик, да простит меня Господь, был, говорят, очень глуп. Сынка его послали в Валансьен в гости к старой лисице, pour dégorger un peu, говорит князь, des nippes qu'on lui a volées. -- Старец Валансенский в pendant {Чтобы немного постирать рухлядь, у него украденную.} старцу Фернейскому, говорят, свеж, по прежнему умен, пишет свои Записки {Под пару. -- Говорится о Талейране. П. Б.}. Он для Бурбонов подготовил ресторацию, а теперь посылает в театр смотреть на своего Созие, удачно скопированного в драме Мертон. -- За столом было новое блюдо: сосиски кардинала де-Ришелье; в продолжении месяца таковых блюд являлось три.

За обедом была уха: это в первый раз в продолжение двухлетних моих посещений. Во время стола князь разговаривал отрывисто, рассыпчато. Говорено было о lever и coucher {Вставанье и отход ко сну.} королей Французских; как королева стояла без рубашки, для того только, чтоб гремушка местничества и декор феодализма были в строгости соблюдены. Любопытнее сказано было князем после обеда, и это касалось свидания Сен-Мартена с Волтером, Криднершею и с каким-то знаменитым вольнодумцем.

Князь объявил мне, что Зрительница из Превоста {Знаменитая у масонов книга: "Dit Seherin von Prevost. Ни князь Голицын, ни Ю. Н. Бартенев не читали по-немецки. П. Б.} переведена на Французский язык, и он дает коммиссию Тургеневу достать для него эту книгу. Замечательно также, что несколько новых и неизвестных доселе мыслей Сен-Мартена удалось князю сегодня прочитать у графини Велегурской. Что бы это были за книги на разных языках? -- В прошедшее Воскресенье, 7-го Ноября, князь рассказывал нам об обеде у Дона-Паэза, о его четырех выписных пирогах, об его ollapodrida и двадцати сортах вин, маслянистом и благовонном, tintilla di la rotha. Паэз теперь между небом и землею: от Христины отошел, а к Дон-Карлу не пристал.

Князь также говорил нам, как у него пропала одна книжка о молитве и как нашлася находка в ящике, принадлежавшем императору Павлу. -- За обедом подан был национальный тыковник. -- Князь рассказал после обеда анекдот о Екатерине и фрейлине Протасовой, как следует всякую человечину оставлять в рабочем своем кабинете, а выносить к наружным зрителям одно лишь смеющееся лицо и подобие радости. Это хорошо, но не для духовных, думал я. -- Князь с обыкновенною кротостью и доброжелательством со мною простился, Я пошел домой пешком, заставя экипаж следовать за собою потихоньку; темнота и городское многолюдство еще более вгоняли меня в мои сердечные помыслы, которые были, признаюсь, грустны.

*