Елки Горностаевы не собирались делать. Детей у них не было. Семья состояла из людей солидных и зрелых. Самым младшим членом ее была хозяйка дома, Зинаида Ипполитовна, Дзи-Дзи, как звали ее близкие. Горностаев был лет на двадцать старше жены и с первых дней супружества усвоил привычку смотреть на нее, как на милое, шаловливое дитя. Так же относились к ней и мать его, важная старуха, страдавшая подагрой и почти не покидавшая кресла, и сестра его, седая, величественная Марго, которую Зинаида Ипполитовна прозвала королевой в изгнании. В молодости у Маргариты Павловны был роман, кончившийся смертью жениха почти накануне свадьбы, после чего она обрекла себя на девичество. Все трое баловали и лелеяли Дзи-Дзи, как умели и как могли. Все трое были в восторге от ее красоты, молодости, грации, оригинальности. В этом большом, чинном и богатом доме, населенном важными пожилыми господами и старыми испытанными слугами, похожими немножко на автоматов своими заученными жестами и стереотипными фразами, Зинаида Ипполитовна в первое время производила впечатление случайно залетевшей пестрой бабочки. Потом к ее присутствию все привыкли, но очарование осталось.
Инстинктивно, бессознательно, с смешанным чувством затаенной грусти и умиленного восхищения эти отжившие и отживающие люди берегли и окружали попечениями в лице Зинаиды Ипполитовны свежесть, молодость, радость жизни, -- все то, что было уже вне их, но что говорило им о далеком, невозвратном и потому таком милом прошлом, и наполняло смыслом и светом их настоящее. И мать, и сын, и дочь наперерыв друг перед другом тешили и ублажали молодую женщину.
Для нее неизменно устраивали в первые годы супружества елку под Рождество. Но с каждым разом Зинаида Ипполитовна выказывала все меньше интереса к традиционному вечнозеленому дереву, залитому огнями и разубранному блестящей мишурой, и лет семь уже в доме Горностаевых не было елки.
Время брало свое. Не прошло оно бесследно и над белокурой головкой Зинаиды Ипполитовны. Вышедшая из бедной малочиновной семьи, взятая замуж с институтской скамьи, Зинаида Ипполитовна вначале точно переживала волшебную сказку. Все ее радовало, вызывало наивное удивление или шумный восторг. Но постепенно она привыкла ко всему, и за последнее время все чаще и чаще напоминали о себе пресыщение и усталость от праздной, сытой, ничем не наполненной жизни.
Тоненькой, резвой, шаловливой девочки как не бывало. Была красиво причесанная, модно одетая, начинающая расплываться и увядать скучающая дама. Она смотрела на Дзи-Дзи из зеркала и по временам пугала ее.
Неужели это она? Но для мужа, его матери и сестры она все та же. Для них она не менялась. Они все только больше любили ее.
У женщин к этой любви присоединялась еще признательность. И мать и сестра обожали Горностаева. Сначала они боялись, что он женится слишком рано, потом, когда, по их мнению, ему уже следовало жениться, чтоб не остаться холостяком, они трепетали при мысли, что он сделает неудачный выбор, и жена будет недостойна его. Теперь они были спокойны. За все эти годы ни разу не явилось у них сомнения в том, что Николай Павлович счастлив, и что Дзи-Дзи и любит и ценит его. Что она тоже счастлива, для них было ясно, и над этим они даже не задумывались. Их отношение к Зинаиде Ипполитовне раз навсегда установилось, отлилось в определенные, законченные формы. И Зинаида Ипполитовна это понимала и чувствовала. С мужем и со старухами она держалась всегда одного тона прежней избалованной, немножко капризной, наивной девочки. С ними по привычке у нее выработалась особая манера говорить. Прежде она была искренне и заразительно весела. Теперь не было ни того ни другого. Но были уменье и долголетняя практика, и Дзи-Дзи играла свою роль в угоду зрителям, которые хотели ее такой, а не иной. Реже, но так же звонок был ее смех, так же шумно входила она, возвращаясь с прогулки или с визитов в дом, так же бросалась на шею мужу и душила его объятиями, когда он дарил ей новую дорогую безделку, так же поражала неожиданной выдумкой или оригинальной выходкой.
-- Ах, эта Дзи-Дзи, -- говорила ласково свекровь.
-- Elle est unique, notre Dzi-Dzi! -- поощрительно восклицала Маргарита Павловна.
И даже серьезный, чопорный Николай Павлович не выдерживал и, обращаясь к матери и сестре, спрашивал: