-- Maman, не надо горячиться, вам вредно, -- сказала дочь.
-- Не стоит волноваться, -- сказал Николай Павлович. -- А мальчика, по-моему, завтра накормить, дать ему рубля два да и отправить восвояси.
-- Да ведь я его взяла с угла улицы, дома мы его не знаем, -- возразила Зинаида Ипполитовна. -- И наконец ведь это я для него делаю елку, не для себя же.
-- Бог с тобою, Nicolas, -- поддержала ее старуха. -- Ребенок не щенок. Раз мы его взяли, мы обязаны что-нибудь для него сделать. По-моему, пусть останется. Можно будет его пристроить в какой-нибудь приют. Но выбросить ребенка на улицу я не могу этого позволить.
-- Ну и нянчитесь с ним! На улицу! Да он на улице, как рыба в воде.
А виновник этой размолвки, вымытый, выбритый, чистый, уложенный в мягкую теплую постель, тотчас же заснул, как убитый, не дождавшись обещанного ужина.
На другой день с утра начали украшать доставленную накануне поздно вечером кудрявую елку. Весь дом принял горячее участие в этом занятии, и, когда герой торжества наконец проснулся, с убранством было кончено, комната заперта, а ключ взяла себе в карман Степанида.
Если б кто-либо из знавших увидел сегодня Колю, он не узнал бы его. Одетый в темно-синий суконный матросский костюм с голубым воротником, стройный, тоненький, с худеньким личиком, на котором зажегся бледный румянец, он не являлся таким разительным диссонансом среди окружающей его обстановки. Дитя улицы уже не заявляло себя грубыми и дерзкими ответами. Оно смирилось и притихло. Молча присматривался мальчик к окружающим, внимательно приглядывался и прислушивался. Смышленый взор его больших черных глаз подолгу останавливался на окружающих его лицах, и бледное личико не покидала задумчивая, строгая складка. Можно было принять его за изнеженного, болезненного барчонка, скучающего среди надоевшей ему роскоши.
Зинаида Ипполитовна торжествовала.
-- Он неузнаваем, -- говорила она. -- Maman, поглядите, не правда ли, есть что-то благородное в его лице?