Студент поднялся, молча протянул девушке руку и подвел к обрыву.
Напротив, за рекой, на пригорке горела огнями церковь, и в редеющем мраке ночи, словно рои золотых шмелей, сверкали, мерцали, колебались и неслись бесчисленные огни.
-- Крестный ход, -- сказал студент. -- Как красиво!
-- Красиво, -- повторила девушка. -- И как говорит сердцу! Знаете, я уже давно не придаю значения этому празднику, но вот сейчас, -- я не знаю почему, -- это так трогает меня, и я понимаю, что в том, что я вижу, сокрыто что-то прекрасное, полное глубокого таинственного смысла.
-- Да, -- сказал студент, -- я тоже во власти чего-то необычайного. Помните, вы в споре с дядей говорили про мгновенье? Я не вдумался тогда и не особенно внимательно слушал, но как вы правы! Действительно, громадное значение имеет мгновенье, и вот сейчас... Почему так неожиданно-прекрасно, так умилительно и трогательно то мгновенье, которое мы переживаем? И, кто знает, какое огромное значение, может быть, имеет оно для всей нашей жизни! Быть может, пройдут года, целые десятки лет, и в момент полного падения духа, глубокого отчаяния, безверия в себя и других мы вспомним это мгновенье и оживем, и воскреснем, и почувствуем, как в нашем сердце вспыхнет пламенный язычок надежды и веры. Это удивительно.
-- Необъяснимо, -- откликнулась девушка. -- Нужна была вот эта темная ночь, черные, затонувшие поля, этот бугорок сухой земли, затерянный в море воды и грязи, и эта река, и за нею огни этой пасхальной ночи, чтобы нам что-то раскрылось. Едва раскрылось, чуть-чуть! Но и этого уже достаточно, чтобы наши сердца ощутили неведомое блаженство. По крайней мере, мне... мне хочется плакать.
-- Очень странно, -- сказал студент. -- Когда-то ведь и я шел в этой толпе вокруг церкви, и любил и эту ночь, и этот праздник. Но это было так давно и успело побледнеть и поблекнуть. Потом в Питере я ходил к Исаакию, бродил по залитому иллюминацией Невскому. Но ни тогда в детстве, ни потом позднее ни разу не помню я, чтоб это так трогало и так волновало. Не вставало что ли перед глазами такой выпуклой картины и не раскрывался так ее смысл, только никогда раньше не приходило ничего подобного в голову. Вот только сейчас я понял, какой это прекрасный, какой это яркий праздник. Понимаете, Манюрочка? Жив Христос! И жив идеал бессмертия, красоты, деятельного добра, беззаветного самопожертвования. Жив! Был мертв и воскрес. И принес радость. И там, на той стороне, все объявляют друг другу эту радость, и обмениваются ею, как приветствием. Христосуются.
Студент умолк.
Потом вдруг широко улыбнулся счастливой улыбкой и сказал:
-- Христос воскрес!