Тот уже пробежал письмо, заглянул в бумагу и то и другое сунул в карман брюк и, сердито оглядев Сеньку, сказал:
-- Ты как же смел лезть с парадного крыльца, да еще драться?
Сенька подумал о широких каменных ступенях, о стеклянном навесе над ними, о львиных мордах с бронзовыми кольцами на черных полированных дверях. Что-то не помнил Сенька, чтобы ему приходилось когда-нибудь в жизни входить в такие двери, и он тотчас же понял, что они не про него писаны, и сознал свою вину. Надежда и желание оправдаться немедленно заслонили в нем чувство страха, и он бойко ответил:
-- Я ведь не к себе пришел, чтоб мне у вас все двери знать. Вижу -- дверь, и вошел себе, как к путным, а этот старый пес бросился на меня, как бешеный. Еще вором называет. Какой я тебе вор? Я у тебя ничего не украл. А вот накопал я тебе по первое число -- это верно. Гляди, к вечеру рожа-то распухнет в воздушный шар.
-- Так вот как ты поговариваешь, голубчик! -- сказал господин.
-- Ишь, стервец! -- отозвался сторож. -- И откуда только такие каторжники берутся? Точно у нас своих мало. Теперь еще этого прислали. Я, Андрей Иванович, терпеть унижение не согласен. Этакий прыщ и так со старшими разговаривает.
-- Ничего, укротится, -- ответил господин.
Потом он обернулся к Сеньке и, строго и внушительно, расставляя каждое слово по слогам, произнес:
-- Ты принят в убежище. С этого момента ты не принадлежишь себе. Ты обязан беспрекословно подчиняться. Беспрекословно. За мной!
Сенька поднялся вслед за господином по лестнице.