Эти размышления значительно успокоили Сеньку. Теперь он совсем не боялся. Только очень ныло и болело тело, и такую усталость чувствовал он, что хотелось лечь, закутаться и заснуть.
А на полу было жестко и холодно и, как ни пробовал Сенька улечься, все было больно и неловко.
Долго ворочался он с боку на бок, не находя себе места. Время тянулось убийственно долго, и Сеньке казалось, что уж прошел день, и уж прошла ночь, и что вот-вот подойдут к двери и отворят ее.
Но за дверью все было тихо. О Сеньке точно забыли.
И когда наконец действительно настала ночь, и все здание убежища погрузилось в мертвое безмолвие, измученный, избитый Сенька ощутил эту страшную, сонную ночную тишину и снова почувствовал себя заброшенным, несчастным, заживо-похороненным.
Он с трудом поднялся с полу. Затекшие ноги едва слушались его. Дотащился до двери и изо всей силы ударил в нее кулаком. Очень больно ушиб руку, и боль отозвалась в плече и в боку. А дверь откликнулась как-то угрюмо и глухо.
Сенька приник к ней головой и раздирающим голосом, что было мочи, закричал:
-- Дяденька! Дяденька, простите меня!
Откликнулись холодные каменные стены:
-- Тра-та-та! Тра-та-та! Тра-та-та-та!