Руки сторожа тоже не оставались в бездействии. Они щипали, царапали, давили и били мальчишку. Некоторые удары были так чувствительны, что у Сеньки занимался дух, и вдруг непроизвольно широко раскрывался рот, ловя воздух. Но Сенька не издавал ни звука. Еще детские, худенькие, костлявые, но мускулистые и выносливые руки его поднимались и опускались мерно, настойчиво и неустанно.
Сторож наконец понял, что он имеет дело с серьезной величиной, с противником, достойным уважения, упорным и беспощадным, которого нельзя устрашить и которого, пожалуй, не сломить.
И тут же сторож наконец разглядел, что это не свой, -- со своим он бы скоро расправился, -- а чужак, неизвестно, как очутившийся здесь и напавший на него. В пылу борьбы он уже не помнил мелких подробностей, не помнил и затрещины, которой он приветствовал Сеньку. Ему рисовалось нападение хулиганов, экспроприаторов, чудились воры и разбойники.
Уставшие, затекшие от лежанья на спине руки оборонялись лениво и вяло, наконец совсем опустились, -- сторож сознал, что ему не осилить хулигана, и стал отчаянно звать на помощь.
-- Караул! Режут! Воры! Грабители! Режут! -- сиплым воплем пронеслось по пустынному двору, по дремлющим аллеям старого парка.
-- Молчи, дьявол! -- прохрипел Сенька.
Чуткий, никогда не обманывавший его инстинкт подсказывал ему, что пора, надо бросить, и Сенька, перестав колотить сторожа, выжидал момента, чтобы можно было безопасно ретироваться. Раза два он уже вбок посмотрел на непритворенную парадную дверь, намечая путь к отступлению.
Но опоздал Сенька.
Где-то наверху послышались торопливые, тяжелые шаги... Сенька сорвался с места, как раненый зверь, прянул к двери, распахнул ее...
Какая-нибудь одна минута -- и он одним прыжком перемахнул бы ступени крыльца, вихрем вынесся бы за калитку -- и ищи ветра в поле.