Когда я еще был в Киеве, помню очень приезд императрицы Екатерины. Нас ставили всех детей в шеренгу на балконе, и я помню, как она махала платком из великолепной кареты. В доме нашем жил князь Безбородко, который был большой приятель моему отцу, и в молодости своей, когда батюшка находился при фельдмаршале Румянцеве, князь Безбородко был еще писцом, вместе с графом Завадовским. Что это были за люди после, вам рассказывать не нужно: дела этих людей всем известны.

Вот я определен в пажи в 1793 году, 10 июля, и сколько помню, то в то время, когда великолепный праздник давал князь Потемкин императрице в Таврическом дворце; праздник сей уподоблялся "Тысяче и одной ночи" [Башилов ошибается: знаменитый потемкинский праздник был дан 28 апреля 1791 года. - Прим. изд. 1873 г.]. Наконец, пятнадцати [лет] я стал дежурить во дворце. Вицмундир наш был светло-зеленый, и каждая петлица была вышита золотом; камзол был красный, штаны зеленые, вержет и букли напудренные; всегда в шелковых чулках и в башмаках с пряжками и красными каблуками -- talons rouges [красные каблуки (фр.)], означающие высокое дворянство. В парадные же дни нам давали мундиры зеленые бархатные, по всем швам золотое шитье, и часто с большого пажа надевали на маленького, ушивали камзол, штаны; каждое платье тогда стоило 1000 рублей серебром. Платья эти были шиты Бог знает когда и, наконец, были так ветхи, что к свадьбе императора Александра Павловича нам сшили новые, по мерке каждого, и выдавали с расписками, -- и сохрани Боже замарать! Тогда денежного штрафа не было, а просто секли розгами, от чего, с всею шалостью, мы берегли наши мундиры.

Я имел счастие неоднократно прикладываться к руке ее величества, потому что она изволила знать моего родителя. Главный наш начальник был обер-гофмаршал князь Федор Сергеевич Барятинский, весьма ласковый и милый, обращение коего с нами было -- драть нас за уши и величать щенками. Тогда пажи служили за столом тем лицам, которые имели счастие быть приглашенными к столу ее величества; а вседневный стол не более было 12 персон, а в воскресенье персон 20 или 25; в этот день обедали фрейлины и равно дежурные камергеры и камер-юнкера и форшнейдер (или подаватель кушанья и разрезыватель), также камергер. В воскресенье всегда кушал наследник престола Павел Петрович и великая княгиня Мария Федоровна, и потому обед был церемонный. Никто лучше пажей не служил -- проворные и ловкие ребята, и награда состояла в том, что все конфекты был удел пажей; разборка их всегда происходила вроде штурма, и кто половчее, тот брал сухие конфекты, которые можно было положить в шляпу, а кто послабее, тому доставалось варенье -- куда с ним деваться; и кто из пажей был посильнее, тот у малюток и варенье отбирал, и слезы не помогали; но меня Бог миловал: я не поддавался и был по пословице и сам с усам. Тарелки были серебряные, а как императрица была уже в старых летах, то Боже сохрани -- столкнуться тарелка с тарелкою, чтоб они зазвенели; конец тот же -- розги.

Всем известно, как старики и старухи безобразны, но императрицы лицо было так привлекательно, улыбка такая очаровательная, осанка такая важная, что вселяет любовь и такое уважение, какое мудрено видеть. Она любила великого князя Александра Павловича до неизъяснимости, и вправду -- было за что любить: кротость, красота, доброта, ласковость составляли черты прекрасного его лица. Великий князь Константин Павлович был резвее, предприимчивее, похож был чрезвычайно на Павла Петровича и, следовательно, не красавец, но всегда был стройный молодец. Царское семейство состояло из сих двух великих князей и из великих княжон: Александры Павловны -- портрет живой Александра I, Елены Павловны -- также очаровательной, прекрасной, и Марии Павловны -- если не такой красавицы, но столько привлекательной, доброй, что на нее смотрели, как на ангела. Императрица когда летом жила в Царском Селе, то все семейство царское жило с нею, а государь Павел Петрович жил с супругою в Павловском. Вид его был строгий, недовольный (и было чем). Он приезжал с почтеньем раз в неделю, в назначенные дни. Приезд его вселял почтение и страх, когда, впрочем, страх не имел никогда места при императрице; но для Павла Петровича все в струнку. Мы хотя и птенцы еще были, и нам политика не была известна, однако же ожиданное прибытие заставляло нас держать, как ныне говорят, руки по швам. Должность пажей состояла еще двери отворять; следовательно, мы были первые видимы, и вы можете судить, как мы оправлялись, оглядывались, боялись и цепенели.

Выход на гулянье императрицы было торжество для знатных, которые добивались благосклонности и взгляду. Для нас она казалась богинею, и лицо ее сияло как солнце. Тут, во время прогулки на лугу, игрывали в игры, почти военные, de barre [с препятствиями (фр.)], и были две стороны войск, одна под командою Александра, другая -- Константина; офицеры все были ребята славные, веселые, а именно: граф Чернышев, граф Эльмп и многие другие; войско были великие княжны и амазонки -- фрейлины. Императрица потешалась внуками и любовалась тою непринужденностью, какою все пользовались, несмотря на царицу, обладательницу полушара земного. Тут брали в плен стариков, как-то: князя Несвицкого, графа Строганова, Черткова, князя Барятинского. Они служили аманатами. Князь Платон Александрович Зубов также бегал, воевал, и его сотрудник был Сергей Лаврентьевич Львов. Припомнил я теперь, как пишу, какое было забавное происшествие, в котором я играл важную роль. Один прекрасный вечер, в Царском Селе, императрица во время прогулки шла медленно; за нею вся свита, а в конце кортежа пажи. Расставленные копны с сеном представляли собою деревню, с тою только разницею, что луга Екатерины были эдем, целые поля розовые. Князь Зубов, подозвавши меня, сказал: "Возьмите генерала Львова и бросьте на копну". Повиноваться должно было, но как схватить Львова: генерал в ленте, старик, любимый царицею; ну как осердится: беда, опять розги! Что же? Чтобы гулянье сделать веселее и царицу посмешить, князь Зубов осмелился взять клочок сенца и очень вежливо положил на плечо царице. Это был сигнал штурма; безначалие, и кто во что горазд -- пошли разметывать копны, бросать на фрейлин и кавалеров, а нас стая пажей бросилась на Львова, повалила на копну и ну его заваливать сеном; он кричит, бранится, а князь Зубов с великими князьями ну его тащить за ноги. Копны все разметали, императрица села на скамейку, смеялась. Тут досталось и другим -- старухам статс-дамам, камер-фрейлине Протасовой и графине Ливен; но все шутили, бегали, не сердились; за нами гонялся Сергей Лаврентьевич, и наши вержеты растрепались, и мы Барятинскому также услужили: царица кивнула, мы забыли страх, и князь Барятинский был обсыпан сеном. Вот как иногда забавлялась обожаемая царица, которой трепетали другие державы и которая раскидала турок, поляков и забросала их сеном, только пороховым.

Иногда, лучше сказать весьма часто, императрица любовалась великими княжнами, и они в русском сарафане плясали по-русски под две скрипки, на которой на одной играл старик капельмейстер Паскевич, полковничьего ранга, в большом пудреном парике, в шитом кафтане, при шпаге; и secondo [вторая скрипка (ит.)] играл тоже какой-то 70-летний детина. Судите сами, с каким мы восторгом смотрели на умилительное лицо великой Екатерины, на ее радость и, наконец, на обнимание двух ангелов в сарафанах. Недостанет сил все описать, и памяти не станет, когда вспомнишь, что это было в 1794 или 95 году, а ныне 1841; стало быть, тому назад 47 лет, немного не полвека!

Однажды чуть было не вышла трагическая сцена. У императрицы была американская кошка; она была весьма сердита, и мы ее боялись до смерти; но она никогда не бросалась. Однажды, во время начала гулянья, великая княгиня Елизавета Алексеевна изволила идти в комнаты императрицы, именно в ту, где в Царском Селе перламутровый пол. На окошке сидела преспокойно американская кошка; как только завидела Елизавету Алексеевну, бросилась на шею и ну царапать; кошку насилу оторвали; кончилось более испугом, чем ранами, потому что она вцепилась в косынку, которая послужила защитою, и весьма важною. Кошку тотчас отправили в заточенье, и мы были очень рады, потому что от нее убежать невозможно, а мы боялись не столько за ноги, сколько за чулки, потому что дядька не поверил бы, чтоб во дворце кошка могла царапаться. Но ведь у двора первая штука -- друг другу вредить, чтоб самому выслужиться!

Не могу не рассказать еще один вечер в Царском Селе. Государыня, нагулявшись, всегда садилась играть в шахматы вчетвером, а иногда в вист. Кавалеры все были дети по 80 лет, и это всегда было в биллиардной комнате. Великие князья, великие княжны играли всегда в фанты, а главные коноводы были любезнейший из придворных граф Чернышев и любезно-дерзкий граф Эльмпт. Всегда, бывало, играли в муфти, "par ordre de moufti" [по приказу муфтия (фр.)], и муфти всегда был Эльмпт. Он дурачился, обманывал, ловил, и фантов всегда набиралась целая шляпа. Фанты вынимала Анна Степановна Протасова, и достался фант "le docteur et le malade" [доктор и больной (фр.)]: больной был А.П. Нащокин, а лекарь -- граф Эльмпт. Сняли белые чехлы с кресел, устлали биллиард, положили Нащокина, оборотили стул вместо подушки, повязали голову салфеткой, убрали тело чехлами белыми, и сделался халат. Повели перед царицею кругом биллиарда; все шли по два в ряд, а граф Эльмпт сзади шел. Привязали в петлице несколько пустых бутылок, длинные бумажные ярлыки, каминная кочерга коротенькая вместо клистирной трубки; положили Нащокина и ну ему ставить клистир. Государыня так хохотала, что почти до слез. Я думаю, каково было и Нащокину. Он сердился, вертелся, но повиновался, как тот вельможа в "Горе от ума". Потом опять фант: "ambassade tourque" [турецкое посольство (фр.)]; камергер Олешев избран; он был очень тих, скромен, родня Суворову, и желал так веселиться, как иному весело лезть на виселицу; но делать нечего: il fallait des plastrons [ему пришлось стать предметом насмешек (фр.)]. Эльмпт главный церемониймейстер, а пажи всегда были его прислужники и все мигом достанут. Опять чехлы с кресел, сделали на Олешева чалму, нажгли пробку, намарали брови, сделали бороду черную, одели в чехлы и навешали шалей. Он морщился, просил пощады, но без этой процессии веселья бы не было. Шутка эта впоследствии имела весьма неприятное окончание. Олешев, которого государь Павел Петрович любил, бывши дежурным в Павловске, говорил об этой насмешке, и когда государь Павел Петрович взошел на престол, то граф Эльмпт выключен был из службы и отослан к отцу в Ригу.

В Царском Селе бывали спектакли, и тогда лучший поэт был для комедий г. Копьев. Императрица Екатерина любила поощрять все изделия. Из Тулы приезжали купцы и мастеровые и привозили с собою стальные вещи. Императрица покупала их на несколько тысяч, и все знатные, глядя на сие, обязаны были то же делать, и потому иногда разыгрывались безденежные лотереи из стальных вещей, и таким образом у каждого из живущих в Царском Селе или приезжающих была какая-либо штучка стальная.

Зимою, когда императрица жила в Зимнем дворце, выходы ее к обедне действительно были очаровательны, убранство было богатое, и в прическу на голове были втыканы несколько булавок с висячими бриллиантами, так называемыми грушками. Выход всегда был церемониальный: камер-юнкеры, камергеры шли впереди, а после обедни государыня изволила проходить чрез большие апартаменты и кавалергардскую комнату. Тогда была кавалергардская рота из дворян, в которой царица была капитан, а князь Зубов -- поручик, капрал -- генерал-майор Чулков. У кавалергардов, которые стояли на часах у дверей, был особый список тем лицам, которым дозволялось входить за кавалергардов; в кавалергардской же комнате были генерал-поручики, тайные советники и множество генералов и бригадиров, которые не имели входа за кавалергардов и, следовательно, удостоивались только видеть императрицу во время ее шествия. Великолепие двора было удивительное; были кавалерские праздники, и тогда обеды бывали на троне, а кавалеры в орденских мантиях, и посуда была с теми звездами и лентами, какой был кавалерский праздник.