"C'etait un grand home!" [Это великий человек! (фр.)] И правда. Наполеон был также приверженец, как и все военные, к тактике Фридриха Великого; но, постигая время, количество войска, их потребности, он переменил тактику и приспособил к человеку, которому нужна слава, но нужен и интерес. Все принадлежало солдату и даже генералу -- чтоб его сделать еще храбрее, еще более предприимчивее. Его тактика состояла в том: "Tout est a vous!" [Всё ваше! (фр.)] Но в прежние времена тактика Фридриха Великого состояла в одной лишь славе, в победах, несмотря на многие неудачи в течение войны целых семи лет. Итак, все удивлялись его тактике, все его сражения знали наизусть; все удивлялись, как мог он с горстью воинов противостоять столько времени. Так было с императором Павлом Петровичем. Он любил Фридриха действия, желал ему подражать, но уж это было поздно. Тактика русских была уже подобна тактике Наполеона. Он пришел, увидел и победил. Возьмите в соображение дела русских воинов при великой Екатерине. Потемкин с турками не то же ли самое? Пришел, увидел и победил. Так брал он штурмом крепости; препон не было; храбрость и скорость -- вот был девиз русских воинов. Посмотрите на Суворова: если б он только брал starcke Position [сильная позиция (нем.)], то успел ли бы он в Рымнике? Нет, он пришел, увидел и победил. Горстью русских он разбил тысячи несметные турок. В Польше как он воевал, брал ли крепкие позиции? Нет, он штыками делал чудеса; в итальянскую кампанию он бил французов как мух, "голова хвоста не дожидается", и скоростью всегда побеждал. А если б он вздумал подражать австрийцам, то, верно бы, успехи его не были так быстры -- не оттого, чтобы австрийцы не были воины, нет, генерал Край, Карачай следовали за Суворовым быстро: Александр Васильевич говаривал про генерала Меласа, который был начальником австрийцев: "Melas -- excellence et Craye -- excellent" [Мелас -- совершенство и Край -- превосходен (фр.)]. Бонапарт, себе на уме, взяв тактику Фридриха с деяниями русских воинов, смешал все вместе, как колоду карт, и делал чудеса, которые по справедливости приписать должно его решительности.

Государь Павел Петрович, как я выше сказал, любил Фридриха и, по восшествии на престол, принял в образец все его формы одежды и прочее. Оно худо отвечало тогдашним одеяниям русских и, следовательно, было и странно, и смешно. Сделаю сравнение: например, прежде русский солдат был одет, как ныне казак: куртка или, лучше сказать, спензер, кушак, как у нынешних драгун, шаровары широкие -- как суконные, так и летние, голова острижена в кружок, ружье легкое, штык большой, тесак, шапка-конфедератка, похожая на уланскую, легкая и даже красивая, но для парада каска, как у теперешних дворцовых гренадер, и никто не жаловался, чтоб она была тяжела, нет, потому что была красива и надевалась в парады. Одеяние наше в царствование Павла Петровича было: большой вержет торчащий, пудреный, букли большие, коса большая, штиблеты, шляпа трехугольная, тесак сзади, шпага в задней фалде. Такой костюм казался смешным; вдруг такое переодевание после спокойного и щеголеватого наряда солдата не могло скоро приучить и, напротив, отучило от зеркала; страшно было поглядеться. Но желание царя было действительно приучить солдата к службе, к трудам, к военному искусству, к тактике, а не так, как Суворов -- пришел и разбил. Это казалось поспешно, не по форме; а конец тот же: где дрова рубят, там щепки летят. Посмотрите: много ли надобно места для колонны? Она свернулась и двинулась, развернулась, сомкнулась и мигом переменила позицию, то есть фрунт; кому приходило в голову, чтоб артиллерия была спрятана -- она за колонною, и если одно слово: "раздвинься направо и налево", тут пушки вдруг все на виду, и пошла писать, а апельсины такие -- не сладки, не мессинские.

Обратимся к тому порядку, какой хотел ввести государь, -- чтоб караулы караулили, а не спали. Гарнизонная служба приучает солдата к трудам; главные и визитерные рунды были для того, чтоб солдат не дремал, а офицер караульный не ездил бы с караула на обед или бал; это бывало прежде, стало быть -- требовалось прекратить сей беспорядок. Сам царь подавал пример. Жизнь его была заведенные часы: все в одно время, в один час; воздержность непомерная; обед -- чистая невская водица и два, три блюда самые простые и здоровые. Стерляди, матлоты, труфели и прочие яства, на которые глаза разбегутся, ему подносили их показать; он, бывало, посмотрит и часто мне изволил говорить: "Сам кушай". После говядины толстый мундшенк подносил тонкую рюмочку вина -- кларета бургонского. Это не так, как ныне: иной выпьет три бутылки non mousseux или veuve Cliquot [неигристого или вдовы Клико (фр.)], и ни в одном глазе. Государь вставал рано и в 6 часов был одет, в четверть седьмого кушал чашку левантского кофе и сейчас садился за работу; после -- к разводу, после -- верхом по городу, после -- обед; после обеда -- в коляске или санях, но всегда на какой-либо предмет, в больницу или какое богоугодное заведение; в 6 часов вечера -- cercle [общество (фр.)], в 9 часов -- ужин, в 10 часов почивать. Труды, так расположенные, были систематически исполняемы, и стоило только вникнуть, и никогда в ответ не попадешь.

Я был год с небольшим камер-пажом, и что более -- бессменным, ни разу не попался под гнев; какая-то планета меня хранила свыше, и нельзя не сказать, как это было. Я был пажом при Екатерине, про службу гатчинскую понятия не имел, Павла Петровича страшился, но вдруг, бывши в день кончины Екатерины дежурным, я очутился быть и у тех дверей, где в кровати лежало тело мудрой владычицы. В декабре ведь не в июле; окошки были раскрыты, только занавески опущены: беспрестанные входы и выходы -- надобно было открыть двери; а в шелковых чулках это не забавно; пред этой комнатой сидели все красные девушки и мамушки, камердинеры и горько плакали о своей благодетельнице. Вдруг отворяются двери, и государь с государынею пришли на поклон. Это было на другой день, в 9 часов утра. Все пали ниц. Государь, который на милости был неподражаем, изволил сказать: "Встаньте, я вас никогда не забуду, и все останется при вас". Мы, бывши еще в жизни впервые в такой оказии, видя других на коленях, стали также. Государь нам сказал: "Подите к обер-камергеру графу Шереметеву Николаю Петровичу". И вот я из пажей сделался вдруг при шпаге; кому была печаль, а мне радость. Я как-то имел счастие понравиться государю, и он изволил мне сказать, что я поеду при его свите в Москву; я прыгал так высоко от радости, как не прыгала в "Сильфиде" Тальони.

Дежуря беспрестанно и стоя за столом Павла Петровича -- действительно, лицо его было привлекательное, не страшное, и я, забыв прежний мой страх, привык к его привычкам, не боялся ничего и тем успел счастием на всю мою жизнь. Итак, мы отправились в Москву. Я ехал в запасной карете, но никогда не мог поспеть, когда государю надобно было выйти из кареты; опасаясь гневу, но боле желая выслужиться и доказать мое усердие, я упросил графа Николая Александровича Зубова, тогда бывшего шталмейстера и едущего впереди в санях на лихой тройке, чтоб он меня взял с собою, и тогда я всегда успевал. Это послужило моему счастию. Усердие никогда не остается втуне у наших монархов. Дорогой было и весело, иногда и пасмурно. Странно было видеть офицеров по новой прусской форме, а солдат в потемкинских костюмах, в конфедератках. Это государю не нравилось, а потому не всегда было и весело.

Наконец мы в Москве; остановились в Петровском дворце. Моя квартира была там, где в полуциркуле живет князь Урусов. До формального въезда в Москву подъездный дворец Петровский был пребыванием царя. Тогда приготовлялся Кремль для коронации. Отделывался Слободской дворец, и всякий день государь с императрицей изволили ездить в Москву поутру в Кремль, а ввечеру -- в Слободской. Моя милость -- всегда у колеса верхом. Народ останавливал часто коляску; дорога была прескверная, в Лефортов[о] даль ужасная -- от того постаменту доставалось, но молодость -- чудо: ничего! По воскресеньям государь изволил ездить в церковь Василия Кесарийского на Тверской. Наконец наступил день торжественного въезда. Обычаи те же, что и на всех коронациях, ибо церемониал не изменяется.

После коронования государь изволил переехать в Слободской дворец, из которого мы и пустились вояжировать кругом света, а именно на Смоленск, Могилев, Вильну, Гродно, Митаву, Ригу и Санкт-Петербург. В пути бывает и хорошо, и дурно. Но ехать было весело, потому что с государем ехали великие князья Александр и Константин с их свитами. У всякого была своя коляска. Государь ехал в коляске с генерал-адъютантом Нелидовым, и почти всегда Нелидов уступал место статс-секретарю, который дорогой докладывал дела. В нашей свите был князь Безбородко, граф Кушелев, граф Растопчин, граф Кутайсов, Нелединский, Обрезков, флигель-адъютанты -- князь Григорий Сергеевич Голицын и Павел Васильевич Кутузов (ныне граф), камер-пажи -- ваш покорный слуга и граф Сивере, да начальник кавалергардов корнет князь Федор Сергеевич Голицын. Кавалергарды были еще екатерининские. По бокам козел были сделаны места, как нынешнее суфле, и они сидели с карабинами; и у наших карет также были кавалергарды. Все сии лица ехали в двух семистекольных каретах.

Станция за станцией -- вот мы и под Смоленском, и ночлег нам в селении Пневе, кажется, верст 15 или 20 от Смоленска, последняя станция. Ночлег отведен: дворец царский -- какая-то большая изба, но ярко освещенная. Дорога большая была деревянная, а селение предлинное, грязь, мостовая бревенчатая, то есть soupcon [можно догадаться (фр.)] -- одно бревешко есть, а пяти нет, бокам накладно: вот первое неудовольствие. Наконец, входим в избу: Боже мой! армия прусаков, но без Фридриха. Государь сел за стол; подали кушать; свет, пар от кушанья -- и пошли прусаки по потолку; ну падать в супы, соусы. Терпеливый государь: упадет прусак в тарелку, он его выкинет вилкою и кушает. Кушали преспокойно; но каково-то было знатным: есть с прусаками гадко; выкидывать страшно, чтоб не съели, но их боялись пуще волков; а государь изволит говорить: "Что же вы не кушаете?" Ей, ей теперь смешно видеть такую сцену: морщится, но ест.

Назавтра в Смоленске досталось немного; но государь был весел; он очень любил генерала Философова, который был генерал-губернатором Смоленска. В Смоленске были мы у развода, а также в соборе и потом отправились в Могилев Белорусский. В Могилеве также ничего достопримечательного не было, окроме приема, то есть представления. Из Могилева поехали в Минск, и здесь весьма замечательно -- доброе сердце государя Павла Петровича: мы несемся по большой дороге и вдруг видим -- на коленях молодую барышню и молодого мужчину. Государь остановил коляску, сейчас вышел, подошел к барышне, которая лицом была очень хороша, приказал ей встать, а также и молодому человеку, и спросил: что ей надобно. Девушка, бывши знатной фамилии и богатая, любила этого молодого человека, но как он был беден, то мать не хотела выдать свою дочь. Юная девушка, узнавши, что государь изволит проехать, решилась его утруждать. Государь дал слово, сейчас велел достать шкатулку, написал к матери и принялся за сватовство. Запечатавши письмо, приказал фельдъегерю отвезти и привезти ответ. Поместье этой старухи отстояло от большой дороги весты 3 или 4, сколько помню; а между тем отпустил и влюбленную чету. Вы можете себе представить, каков был сват и каков был ответ. Государь радовался, что случай подал ему возможность сделать двух счастливыми.

Мы приехали в Минск. Тут дворянство дало бал, и прекрасные польки обворожили всю свиту. И тут примечательного не было ничего. Но когда мы проезжали Слоним, то тут сделалось маленькое происшествие, а именно: государь изволил смотреть Московский драгунский полк; командир этого полка был Николай Селиверстович Муромцев, брат Авдотьи Селиверстовны Неболсиной; раненый полковник вел полк церемониальным маршем, но люди были еще в прежней форме; как это не нравилось, то и остальное не нравилось; как вдруг на беду -- эскадронный командир, какой-то капитан из немцев, ехал на пегенькой лошадке: тут государь разгневался, приказал сойти с лошади, и тут же лошадь продали жидам. Это был первый случай, по которому и поведено было давать офицерам лошадей из ремонта.