Наконец мы приехали в Гродно, и как тут была тогда граница с Пруссией, то государь изволил выехать на прусскую землю и тем отдал визит королю прусскому и послал к нему, сколько мне помнится, Аркадия Ивановича Нелидова, а король прусский прислал своего адъютанта благодарить за посещение. Известно, что такие визиты были следствием двух табакерок с бриллиантами, из которых одну получил Нелидов, а другую -- прусский генерал. Потом поехали мы в Вильну, в Митаву и в Ригу. Везде великолепные приемы были и смотры войск. Хотя и было за что сердиться, но государь был добр и щедр.
Из Риги прибыли мы благополучно в Павловское, и государю угодно было отрекомендовать меня императрице Марии Федоровне и сказать, что я отличный камер-паж и во всю дорогу успокаивал его как нельзя лучше, прибавя к этому сии слова государыне:
"Вы помните камер-пажа Козлова, который с нами был в чужих краях; он был отличный камер-паж, и Башилов точно таков". Этот Козлов был впоследствии сенатором, и дом его был тот самый в Москве, который ныне принадлежит доктору Кюльдишевскому.
Служба моя час от часу была для меня счастливее. Я не видал ни одного косого взгляда, хотя был во многих бурных переделках и свидетелем многого. Ежели государь был в духе, он характера был самого веселого, прекрасно говорил и память имел необыкновенную. Теперь расскажу вам одну из его шуток, которая случилась на одном ночлеге по Минской дороге, а именно в селении Лядах. Великий князь Константин Павлович исправлял должность коменданта; он всегда ложился почивать последний, потому что расставлял посты, а между тем государь Павел Петрович и великие князья Александр и Константин почивали все в одной спальне. Вот Константин Павлович всегда входил в спальню и, заметив свою постель, всегда от нее отходил к дверям и обратно к постели, дабы заметить направление и не ошибиться постелью, чтоб не испугать государя. Граф Кутайсов доложил об этом государю; но надобно заметить, что в почивальне государя не было огня: вот почему и нужно было, входя в спальню, видеть, куда идти нужно -- прямо, или направо, или налево. Государь был очень весел за ужином и, наконец, пошел почивать, но вместо своей постели лег на постель Константина Павловича. Граф Кутайсов спрятался в другую комнату, и казалось все тихо. Великий князь, раздевшись потихоньку, входит в спальню и по вытверженному направлению идет к своей постели, дотрагивается и видит, что тут почивает государь. Великий князь возвратился к дверям и стал в ужасном недоумении, куда ему идти и как бы не испугать родителя; но помня направление свое, решился опять идти, и как подошел к постели, то государь, будто проснувшись, спросил: "Кто тут?" Великий князь оробел, но отозвался, и в ту минуту отворилась дверь, и Кутайсов вошел со свечами. Посудите смятение великого князя Александра Павловича. Происшествие сие было рассказано на другой день. Какой был контраст иногда с сердитым видом государя Павла Петровича, а после с веселостью непринужденною и любезностью, действительно очаровательною! Стало быть, человек в расположении своего характера не может дать себе отчета.
Положение мое часто было затруднительное, но какая-то ловкость и непринужденность меня всегда спасали. Однажды следовало быть большому выходу в Мальтийский праздник. Государю сделан был гроссмейстерский далматик и епанча и большой ток с перьями. За обедом государь объявил императрице о своем новом костюме и, оборотясь ко мне, изволил сказать: "Поди, надень на себя мое платье и приди показать". Любимый камердинер (после графа Кутайсова), Василий Степанович Кислов, который меня очень любил, изумился. "Подавай далматик, мантию и ток", -- говорю я. Меня наряжают, шлейф мантии несут два скорохода, и я в пышном одеянии предстою пред его величество. Все сидящие за столом расхвалили мой костюм, и я важно скинул мальтийскую одежду с золотыми галунами по всем швам (в середине галуна был малиновый шелк, который, говорят, был любимый цвет одной из фрейлин NN).
Редкий день проходил, чтоб я не был осыпан милостями царскими. Я государя не боялся, а любил душевно и сердечно; но батюшка мой спал и видел, как бы ему опять подобру и здорову убраться в Малороссию. Он подал просьбу об отставке государю, и хотя меня об этом известил, но кондиций его я не знал. В один день после обеда царского, когда уже государь возвращался во внутренние покои, то я, отворяя ему дверь, изумился, что государь, остановись, обратился ко мне: "Батюшка твой идет в отставку?" -- "Так, государь, -- я отвечал, -- по слабости здоровья". -- "Скажи, Башилов, чем его наградить? Этим что ли (показывая на ленту) или пенсией?" Я отвечал, что пенсия в старых годах будет лучше. Государь приказал об этом сказать мне Дмитрию Прокофьевичу Трощинскому для написания указа; и это было в Гатчине, но я, избалованный счастием и обладая неробкою душою, осмелился попросить дозволения отвезти в Петербург указ. Государь меня похвалил и пожаловал мне руку поцеловать и велел мне взять придворную коляску. Теперь посудите, хорошо ли мне было? По веселому моему характеру, по услужливости и учтивости я был всеми любим, и, следовательно, желания мои исполнялись в точности, ибо от меня зависело иногда кого-либо в беду ввести, но Бог меня от этого сохранил. Вот тому пример: тафельдекер подавал масло и сыр; я мог сделать, что он не вовремя подойдет, и потому отворял ему двери на гауптвахту. Так было и с кондитером; а как я тогда вина не пил, то мне до мундшенка и дела не было. И так не только камер-пажом, но и флигель-адъютантом, бывало, пошлю за закуской или конфектами, то несут целыми блюдами: знай наших! [Здесь не упомянуто о морском путешествии. (Приписка Башилова на поле рукописи.)]
Но вот наступил вожделенный день разрешения от бремени императрицы Марии Федоровны и возведения на свет возлюбленного Михаила Павловича. Тут судьба моя переменилась, и, сбросив придворную ливрею, я облекся в Преображенский мундир, быв произведен поручиком и назначен флигель-адъютантом к его величеству.
Было время, где сила молодости могла противостоять всему. Быстрая и ветреная молодость никогда постоянно ни на какие предметы не смотрит: так было и со мною. Бывши уже юношею и штабс-капитаном лейб-гвардии Преображенского полка и флигель-адъютантом в Бозе почивающего Павла Петровича, мог ли я ожидать, что, бывши дежурным в Павловском, любимом местопребывании государя Павла Петровича, я вдруг и внезапно пущусь, как ракета, -- и куда же? В чужие края. В самую минуту, когда государь мне это объявил, я был вне себя и очень был похож на того гуся, который пред глупою публикою плясал и подпрыгивал выше танцмейстера Герино, но та разница только, что гусь плясал по чугунной доске, которую снизу подогревали, и по мере сильного жара гусь прыгал, -- я же под собой ног не чувствовал от столь неожиданной радости и моего посланничества: кажется бы побежал пешком в Италию. Если кому случится читать эти строки, то пускай скажет: "Ай, Башилов, ай, молодец!" И как мне помнится, что это было в 1799 году, и именно 9 августа нашего стиля, что мне дали 1000 червонцев, на которые глаза мои разбегались, подобно как установленное зеркало против солнца посылает во все стороны так называемого "зайчика". Дают мне в руки большой печатный пачпорт, дают мне депеши, дают подорожную, и я, вне себя от радости, сажусь в телегу курьерскую, которая мне показалась гораздо покойнее, чем царский кабриолет.
Но во всех описаниях вояжей всегда пишут: там мы обедали, там мы ночевали, там с нас содрали за постой и прочее; а между тем столь давнее время если не совсем изгладилось из памяти моей, то идеи так конфузны, что те, которым придется читать сии строки, не в силах будут систематически следовать за ходом дела. Итак, я мигом очутился на границе русской земли с австрийскою -- в Бресте Литовском. Странно подумать, что ныне кланяются смотрителям на почтах: "Дай, батюшка, лошадей!" Ответ: "Ей, ей, нет! Все в разгоне". А прежде, ежели ты едешь, а особливо по казенному делу, то смотритель почты только что не на коленях просит: "Уезжай поскорее". Ты просишь подождать немножко, а он с трепетом и боязнью отвечает: "Ей, ей, никак нельзя!"
Переехавши реку Буг и очутясь в Тересполе, я уже был в австрийских владениях, и повезли меня по прекрасному шоссе только что не шагом. Самая скорая езда есть одна миля в час, то есть 7 верст: посудите контрасту с Россией. Но как не обратиться к русской пословице: что город, то норов. Вот я являюсь в Вену; отдаю депеши нашему посланнику графу Андрею Кирилловичу Разумовскому; обедаю у него; обколесил Вену, и не знаю почему моя харя полюбилась графу, и он возложил на меня, на возвратном пути, отвезть мощи святого Иоанна Иерусалимского, присланные к нему из Мальты. Казалось, графу хотелось, чтоб я был рыцарь крестовых походов, и действительно, по привозе мощей государь император Павел Петрович, как гроссмейстер, окрестил меня по плечам шпагою, но право -- не больно, и возложил на меня крест ордена Иоанна Иерусалимского. Граф Разумовский также, по доброте своей, посоветовал мне купить несколько штофов гданьской водки: это-де князь Суворов-Рымникский перед обедом любит выпить чарочку. Соорудивши хорошенький ящичек, я с радостью повез золотую водочку в благословенную Италию.