Наконец из Вены еду чрез Триест в Италию и приезжаю в крепость Тортону в самую ту минуту, когда революционные французы, ободранные, в лохмотьях и со знаменем красной шапки или, так сказать, якобинского колпака, выходят из крепости. Русские воскликнули: "Здравствуй, Башилов! Откуда ты, зачем приехал и что привез?" С преважной рожей я им объявил, что за всегдашнее поражение французов и за взятие непокоримой крепости Мантуи великий государь Русской земли прислал со мною непобедимому князю Суворову титул князя Италийского.
Распространяться о моем приеме было бы излишнее. Кто с доброй вестью едет, тот всегда самый лучший гость. Фельдмаршал принял меня милостиво, подарил табакерку богатую бриллиантовую, которую я -- увы! -- продал бриллиантщику Дювалю, а деньги промотал. Хотя я теперь и жалею об этом, но -- снявши голову, об волосах не плачут.
Вы думаете, друзья мои, что тем и кончилась моя миссия. Погодите: скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. До прибытия в итальянскую армию я был курьер: а из армии я поехал посланником, и если говорят, что по магнетизму можно прочесть письмо, не распечатывая конверта, и я хотя королю сардинскому повез письмо государя императора запечатанное, но что в нем было написано, мне было известно, а именно: я вез королю сардинскому кредитив 300 тысяч рублей. Буйные французы выгнали короля из его государства, завладели его городами, и он остался на Антониевой пище. Но когда император Павел Петрович, бывши еще великим князем, посетил Италию, то за гостеприимство заплатил русским радушием. Тогда 300 тысяч рублей были нынешний миллион, и слова государя были те, что он бы и больше послал, но что он ведет войну; а вы знаете, друзья, что сказал Фридрих Великий: "Чтоб вести войну, надобно деньги, деньги и деньги!"
Итак, я проезжаю Милан, Флоренцию, Парму, Пиаченцу, Болонью и влетаю в приморский город Ливорно; там застаю я нашего консула, г. Коломая. Что мне был прием ласковый, в том не усомнитесь. Между тем, проезжая уже Италию, я, подобно попугаю, выучил несколько слов, и вот уже будто я природный итальянец. Глаза мои разбегались на все предметы; иного я не понимал, другому восхищался, а в третьем не мог дать себе никакого отчета, и, следовательно, я был как в ясный день в тумане. Вдруг вижу на море бездну кораблей всех наций; их мне показалось более числом, чем лодок на Неве; и узнаю, что российская эскадра, под предводительством адмирала Павла Васильевича Пустошкина, находится в Ливорнском рейде. Являюсь к нему; для меня снаряжают бриг с офицерами, матросами и солдатами, и я должен был пуститься на остров в Кальяри, где был тогда король сардинский. Но увы! Попутного ветра нет, а без ветра корабли -- нули, не то что теперь пароходы, которые, махая крыльями, идут против водной стихии. Но сидеть в Ливорно, руки сложа, вовсе не забавно; итак, я пустился в театр, слышал славную певицу и красавицу Грассини и видел только одну оперу "Семирамиду" во все двухнедельное мое пребывание. Это и не мудрено: итальянцы операми не меняют, как перчатками; там ее ставят на шесть недель, затем чтоб в музыку вслушаться и влюбиться.
И если мне не было попутного ветра, то уж королю сардинскому дул такой, что он насилу ноги унес. В Кальяри народ взбунтовался, короля выгнали, и он в тафтяном мундире с маленькой свитой, ночью успел перебраться на английский корабль "Квеп Шарлотта" и прибыл в Ливорно. Не хвастаюсь, друзья мои: я воды боюсь и не люблю; мне кажется, что она для того создана, чтоб только руки умывать; следовательно, я и не пенял на судьбу, а обрадовался, что король приехал. Итак, с важным видом посланника, являюсь к королю, подаю ему письма и сладкий подарок 300 тысяч рублей. Кто деньгам не рад? А королю приходилось худо, по пословице: дошли до моту -- нет ни хлеба, ни табаку. Посудите, каков я был гость; и если король давно не ел макароней, то на другой день моего приезда к нему стол был устлан макаронами, стофатами и прочими итальянскими яствами. Король подарил меня бриллиантовым солитером, который, как меня сам уверял, не скидал с пальца 17 лет; извинялся, что подарок его не соответствует моему привозу денежного пособия, но ссылался на плохие времена [Здесь нужно поговорить о кресте San-Lazaro. (Приписка Башилова на поле рукописи.)]. Во время моего пребывания в Ливорно прибыл отряд русских войск из Корфу, под командою бывшего тогда генерал-майора князя Дмитрия Михайловича Волконского. Войска входили церемониальным маршем; музыка российская тогда была, как батальоны были свободные, из двух гобоев: представьте себе сию музыку в музыкальной Италии [Как защищались музыканты от любопытных итальянцев. (Приписка Башилова на поле рукописи.)]!
Наконец кончилась моя миссия; я опять в коляску и телегу и тем же путем возвращаюсь в Гатчину того же года 14 октября; следовательно, прогулка моя по Италии была два месяца и пять дней.
Надобно было быть стоглазым Аргусом, чтобы все видеть, а я русский, у меня два глаза, и дальше носа моего ничего не вижу.
Приехав в Гатчину, я попал в тот день, когда было бракосочетание двух дщерей Павла Петровича -- Александры и Елены Павловны. Все придворные обступили меня; теребили, расспрашивали; иные радовались моему счастию, другие завидовали, иные говорили: "Как такого глупца послали -- и куда? -- в Италию! Лучше бы нас, мы шаркать умеем". Ан вот нет: царь делает по-своему; для него пусть будет и дурак, да верен престолу и усерден -- так что твой умник!
Вот вам, друзья мои, первая моя поездка. А там хвачу другую, великолепную, когда я наболошнился, натерся, как бритва об ремень, и уже полковником и флигель-адъютантом поехал кавалером посольства в Париж, с посланником Степаном Алексеевичем Колычевым.
Говорят всегда в новый год детям: дай Бог расти, уму набраться, быть пригожу и быть счастливу! Видно, таковыми комплиментами меня потчевали; я вслушивался и понабрался, вырос и ума набрался, сделался счастлив, и дети иные говорили: "Молодец, хорош собою!" Но теперь зеркало говорит другое, и кажется, лицо и фигура похожи на ту чучелу, которую ставят в горох пугать воробьев. Но как бы то ни было, но надобно немного порассказать о себе.