Чтобы убедить его, что это так, я смотрю ему в лицо.
-- Пойдемте, сядемте... Я устал.
Он еще хочет говорить... Он думает, что я в состоянии выслушивать все, что ни выдумает его воспаленный мозг. Если я себе не позволю так думать, как же я могу допустить, чтобы кто-нибудь посторонний договорил за меня. И властное желание просыпается во мне сказать ему, что без него я все, что он открывает теперь, знаю, что я не хочу этих дум, боюсь их, что мне надо быть здоровым; но вместо этого я говорю:
-- У вас опять лунная фантазия!..
-- Вы обижаете меня... Фантазий больше не будет.... Слышите вы: не будет? Во мне обнажена совесть, и каждая вопиющая неправда, которую я когда-либо видел, мучит меня вроде галлюцинации. Разве это сумасшествие? Я думаю о самом простом, обыденном... И вы не смеете бояться того, что я говорю. Слышали вы, скажите, о сорокалетнем сельском попе, который каждую неделю напивается пьяным, и непременно в понедельник, запирает двери в столовую на замок, завешивает окна и танцует изобретенный им танец "звездочку"... Слышали?
-- Нет!
-- А это всего в пяти верстах от имения моей бабушки. В погосте "Тентелево"... Дальше есть деревня. Школу там на самом краю, от деревни с полверсты, выстроили... А зимой в начале декабря, когда морозы за двадцать градусов, сельской учительнице, понимаете, забыли доставить дров. День идет -- нет; и так восемь суток... До ближайшей сколько-нибудь интеллигентной семьи, до этого самого попа, танцующего "звездочку", двенадцать верст. Денег у нее нет. В доме мерзнет вода. Предпринять решительно нечего. Распускает ребятишек и всю неделю навзрыд плачет, сидит на кровати в валенках, в теплом жакете и шапке. Вы представляете себе эту картину?
Любич соскакивает, хватаясь за голову, и начинает возбужденно, быстро ходить.
-- Понимаете, здесь надо или убить себя, или...
Он не договаривает и только смотрит на меня в упор.