Любич закуривает, упирается руками на раму окна и молча смотрит в одну и ту же сторону, по направлению к городу. Ясный, холодный месяц тоже в той стороне... Облака плывут оттуда к нам, они, отделенные от неба, неповоротливые и тяжелые, напоминают нагруженные песком широкобокие барки. Ни дождя, ни грома в этих облаках нет. Это заметно сразу. Мне представляется, что над городом они были до заката, спали над железными крышами и фабричными трубами, дышали "испорченным воздухом, а потом без всякого уговора взяли и тронулись. И так проделывают каждую ночь. А утром возвращаются назад и тогда они, усталые и хмельные, как запоздавшие гуляки, и, как этим гулякам, им бывает неприятен шум и гул проснувшегося города.
-- Слушайте: газы имеют свойство беспредельно расширятся и, если бы у них не было тяжести, они поднялись бы и улетели от земли сразу всей массой. Но отрываются отдельные атомы. Воздух не может уйти с земли... Мы тоже не можем, пока в человечестве есть тяжесть... Один -- не хочу... Понимаете, не хочу... И надо, чтобы все вместе!..
О том, что говорит Любич, я заставляю себя не думать или, вернее, думаю двойственно: и за себя, и за него... А самое опасное пропускаю... Смотрю в окно и тороплюсь обратить внимание на каждую подробность, на каждую мелочь развернувшейся перед нами картины, чтобы запоздать, задержаться на чем-нибудь и пустить мысль Любича далеко вперед без моей мысли, которая должна оставаться здоровой. Иначе я боюсь за себя.
Идет поезд... Целая вереница ярко освещенных окон. Из черной трубы паровоза мятыми хлопьями и словно насильно выпихивается густой, белый дым, падающий по обе стороны насыпи в кусты и траву.
Скверно, что я принуждаю себя думать это, а сам жду, что вот думы мои оборвутся и тогда я буду бессилен перед словами Любича... Пробую успокоиться... На минутку мне удается.
В вагонах, вероятно, все спят вповалку, кроме женщин, которые почему-то, как я наблюдал, заснуть во время пути не могут... Переезд с места на другое оторвал их от обычных занятий, и они думают о своей жизни. Раньше некогда было... А думы тяжелые, смутные... Лучше бы уснуть... И женщины завидуют безмятежно храпящим мужчинам. Особенно простые женщины. И одна из них в каком-нибудь вагоне ругает мужиков за то, что они спят. "Им хоть помойная яма... заботушки-то нет"... -- сочувственно говорит другая, тоже обескураженная темными бабьими мыслями... И льются друг перед другом рассказы о тяжкой доле, которая создалась ни за что ни про что, неизвестно по чьему веленью. И нехорошие предчувствия томят их о ждущей впереди городской жизни. Завтра опять заботы, опять некогда думать. Поскорее бы в город! Поскорее бы завтра!..
Любич прав, что сегодня должно быть холодно. Очень уж ясное и далекое небо. На смену прежним облакам пришли другие... Эти возвратятся в город еще позднее. Они плывут тише... Может быть, остановятся где-нибудь поблизости.
Поезда уже не видать... Поди, подходит к громадному, черному вокзалу. Я представляю себе нестройную толпу людей, сонных носильщиков и утомленную дневным движением серую мостовую.
-- Вы не слушаете меня? -- говорит Любич.
-- Слушаю.