Приходится объяснять, что перед бессонницей у меня бывают перебои.
-- Вы думаете, что сегодня не заснете?
В его голосе ясно звучит радость.
-- Думаю...
Он садится и курит...
-- Знаете, я тоже не засну.
-- Ну, будем коротать ночь вместе.
Это подает Любич надежду. Он подходит к окнам, подымает шторы и зовет меня посмотреть на луну.
Мне не хочется; я знаю, чем это кончится, но встаю.
-- Смотрите: все удивительно выпукло и отчетливо. Обратите внимание на те кусты. Каждый куст отдельно. И... точно лунный воздух сошел купаться в земном. Такое впечатление, серебряный в черном... Ведь правда? Кроме того, вы не чувствуете холода? Мне кажется, что я дышу им, будто окно открыто. Присмотритесь и сделайте вздох, только поглубже, тогда вам покажется то же самое. А теперь взгляните на полотно железной дороги. В месячном свете оно точно живое и производит впечатление толстой, ползущей по полю змеи. Последишь за ним, и сам уходишь во мрак, далеко к городу, вползаешь в город. Вначале огни, много огней, потом грузные корпуса фабрик и заводов с неподвижными трубами... стиль нашего века. Они насупились и полны мрачными предсказаниями, дальше казармы и больницы, того же слепого, жестокого стиля, тюрьмы и училища. Потом главная улица. На ней электрический свет, измученные женщины в аляповато-ярких шляпах, точно рисунки сумасшедшего художника, рахитичный, болезненный юноша, красный, жирный купец, городовой, которому хочется ударить одну из этих женщин, потому что он их презирает, как сытое животное. Слушайте, дорогой мой, разве это человечество? Ведь это гигантский сумбурный бред. Человечества не существует. Оно только в отдельных экземплярах, и мы должны создать его в целом.