-- Пора и на боковую... Э-эх!.. -- вытянет он свои богатырские члены. -- И спится-то у вас как-то скучнее, чем по-деревенскому. Сны бессмысленные. А там бывало такого дрыха задашь, что поутру все кости трещат и каждую из них чувствуешь по отдельности. Ровно выпарился...
-- И здоровы же вы спать...
-- У нас род такой... -- хвастливо оправдывается Федор.
Он поэтизирует сон и не может представить, как это человек бывает не в состоянии заснуть. Говоришь ему про бессонницу, а в глазах его читаешь:
-- Вре, барин, вре...
Навстречу мне встает Любич. У его кровати горит свеча... Уверяет, что лампа разгоняет рабочее настроение. На подушке разложены раскрытые книги и брошюры. Он держит в руках кипу исписанной бумаги.
-- Что вы так долго? Я успел массу наработать... Вот, позавидуйте. Скоро буду знатоком политической экономии.
Мы ложимся рядом, на свободные кровати... Свет от свечки до нас почти не достигает, и палата в полумраке. Оба мы с открытыми глазами и у обоих руки заложены за голову. Сказать друг другу нечего... Подымать тот разговор я остерегаюсь, хотя хорошо вижу, что Любич только того и ждет. Нервное возбуждение в нем день ото дня заметно растет, и сдерживать себя приходится с большим трудом. Но он понимает, что пока я сам не дал повода, разговорить меня не удастся, и не делает никаких попыток.
Спокойное, сонное состояние, навеянное на меня беседой с Федором, длится недолго. Я начинаю чувствовать огонь Любича: он точно течет по моим жилам. Нарочно поворачиваюсь со спины на бок. Молчу.
-- Однако, как у вас громко бьется сердце. Сюда слышно.