Седые космы волос выбились из-под черного с желтыми горошинами платка, падали на лоб и глаза. Единственный уцелевший впереди зуб смотрел из-под бессильно отвисшей нижней тубы и точно принимал участие в беспрерывном ворчаньи.
-- Позволь, барин.
Аржанов встал, забрал газету и пересел на отставленное посредине кресло. Солнце заиграло на его начавшей лысеть большой голове и на погонах военной тужурки. Он морщился от яркого света, бесцельно читал объявления о кухарках и горничных и думал, что ему необходимо уступить жене. Она молода, хороша собой и запирать ее от людей и жизни -- насилие, на которое он не способен.
Откинул газету, зачесал выбритый подбородок и неопределенно сказал:
-- Н-да... Такие дела.
В добрых серых глазах мелькнуло что-то вроде сожаления и глубокой покорности. Поднял их на няню и обхватил колени руками.
-- Трудно вам приходится, няня, с детьми?
Старуха окинула его испуганным настороженным взглядом. Испорченный коричневый зуб готовился огрызнуться, как маленькое злое насекомое.
-- Даром хлеб никто не ест. Служу, пока сил хватает, и слава Богу. Спрашивать с меня больше нечего.
-- Да я так, няня. Поговорить только.