-- И женщин люблю. Ни отца, ни брата, ни друга здесь для меня нет. Все позабываю, черт возьми.
Он хватил хлыстом по стволу молодого тополя. Из неокрепшей зеленой коры брызнул сок. Рваный белый след так и остался на дереве.
Оглянулся на Аржанова. Из задумавшихся синих глаз на мгновенье заструилась теплая ласка, от которой у Аржанова сжалось сердце.
"Ну что же... -- подумал тот. -- Не с чем спорить. Математика. Только красивым и сильным людям дается жизнь. А остальные навоз. Потому что что же?"
Сорвал некрасивый желтенький цветок, оборвал один за другим по очереди вылинявшие лепестки, сдунул золотистую пыльцу и зашевелил губами:
"Ranunculus acris".
Вспомнил, к какому семейству относится, вспомнил книжку ботаники, и жаль стало детства, классной комнаты и звонков, звавших на перемены. После, них пришли толстые томы Писарева, Михайловского, Маркса. Руки, сжавшие виски. Лампа с зеленым абажуром, с остатками керосина и короткой выгоревшей светильней. Они у него спрашивают или он у них?
Научили.
Пришла Сонечка Парфененкова, наступила своей маленькой изящной ножкой на неуклюжие книги, а следом за ней ворвался Буре. Играет хлыстом и смеется.
И трудно было понять, кто виноват -- лампа, молодость, Маркс или Михайловский. Кто погубил желтенький "Ranunculus acris"?