Буре придвинул свое лицо вплотную к лицу продавщицы и шумно вздохнул. Поглядел на нее пристально. Как бы с сожалением оторвался, поставил ногу на стул и прищуренными насмешливыми глазами скользнул по Аржанову. Ничего не сказал. Только ударил себя хлыстом по сапогу.
-- Ну, бразильская принцесса, auf widersehen... -- бросил он на прощанье. -- А плакать мы все-таки будем.
"Будет..." -- подумал Аржанов.
Мигали ресницы на белом кукольном личике, и человеческие черные глаза делали попытку скрыть от чужих жуткое горе.
Пошли к дому. Буре поводил сильным развитым корпусом, крутил усы и напевал любимый романс Софьи Николаевны: "Слеза дрожит в твоем ревнивом взоре..."
Аржанову хотелось сказать:
"Если все произойдет иначе, чем я предполагаю, то в моем мозгу возмутится математика. Цифры и буквы сойдут со своих мест, пропадут знаки равенства и не останется ни одной верной формулы. Жизнь снова станет загадкой, создадутся иллюзии и станет можно жить. Но этого не будет".
Буре, точно для того, чтобы объяснить сцену с продавщицей, стал рассказывать о себе.
-- Я не такой нахал, каким меня обычно считают. У меня только другая натура. Люблю жизнь нараспашку. Горе так горе. Счастье так счастье. Это недоразумение, что я интеллигент и доктор. Мне бы ямщиком быть. Шапка с павлиньими перьями, кушак, что твое полотенце, рукавицы и тройка. Поля... поля -- понимаете. Взмахнул кнутом, гикнул и валяй, сломя голову, тягаться с пространством, пока молод.
Подумал и добавил: