-- Что толку из этого? Кашу вы сварите из интеллигентности, детей и добрых глаз? В доброте жизнь, что ли? Эх вы, чудак-человек. Не разберу: притворяетесь наивным или...
И новым сильным ударом с подвернувшегося тополя была сорвана нежная молодая кора. Аржанова обожгло это неожиданное и быстрое движение. Он замолчал.
Тихо и мягко трепетали тополи. Каждый листок дрожал отдельно, сам по себе. И каждый рассказывал про свою жизнь, как родился, как испугался воробышка, севшего на соседнюю ветку, -- рассказывал, что зяб под проливным дождем, а на другой день была хорошая погода и он слышал разговор двух гимназистиков о папиросах "Кадо", репетиторах и осенней переэкзаменовке.
На небе в голубой расплывавшейся солнечными просторами тишине нежились и золотились легкие кудри облаков. Радостно было. Свободно и спокойно. Так было, что стало можно решать о жизни, как угодно, и принимать любое решение. Тополя кругом шумели. Березы с ними соглашались и кивали из садов. И небо говорило:
"Решай, как хочешь".
Аржанов смотрел себе под ноги, слушал шуршание листвы и ему смутно уяснялось, какой для него выход. Отойти в сторону от жены и Буре, не мешать им. Нет своей жизни. Пусть будет чужая.
Буре насвистывал новый романс и окидывал встречающихся барышень прищуренными, что-то обещающими глазами. Барышни вспыхивали, толкали друг дружку, ускоряли шаг и начинали оживленно перешептываться между собой. Шли светлые платья, смеющийся говор, детские ясные глазки. Через дорогу перелетали бабочки и казались кусочками одушевленного атласа.
Пришло в голову: шили белое платье молодой девушке, первый раз мечтавшей о милом. И два-три кусочка шелковой материи, соблазнившись ярким днем, упорхнули за окно. Живут и летают. И все знают, отчего они такие сияющие, легкие и нарядные.
Бабочки -- грезы молодой девушки, первый раз не заснувшей в полночь, потому что помешало взволнованное сердце.
Разве в доброте жизнь?