-- Не надо, мамочка. Голубчик, не надо. Я, честное-пречестное слово, боюсь щекотки. Ей-ей, боюсь. Ну, какая ты, право, непослушная...
-- Вся в тебя, девчурка.
-- Сама в себя, мамуля.
Сонины глазки веселились. В маленькой душонке росло что-то. Она приподнялась, уцепилась за шею матери и чмокнула ее прямо в губы.
-- Вот как я люблю мою мамочку.
Напротив, в низеньком кресле, небрежно вытянув ноги, с папиросой в зубах сидел Буре. Фуражка у него сдвинулась на затылок и жгуче-черные мелко-вьющиеся волосы наседали на виски, отчего он напоминал красивого, небрежничающего своей красотой студента. Он смотрел на свои коротко-подстриженные ногти и в промежутках между смехом Сонечки и шуточными фразами Аржановой говорил:
-- Мне кажется, пора Федору Васильевичу объявить наше решение. Через неделю собираемся ехать, а тянем прежнюю канитель. Все равно ему все известно. Делает мне разные намеки, затевает философские разговоры. Он не стесняется, так и нам нечего.
Отодвинул руки, поглядел, как вышли ногти на расстоянии, и добавил:
-- Не пойму, ради чего откладывать со дня на день. Да и с кем объясняться-то. Нашла, кого трусить.
Софья Николаевна делала вид, что не слышит. Спрятала руку и, улыбаясь, смотрела на дочку. Сонечка потянулась к ней за поцелуем.