Красивое лицо Софьи Николаевны приняло недовольное, злое выражение; пальцы нервно затеребили рукава обшлагов. На лбу появилась страдальческая складка. Вечно этот человек мешает. Обещал прийти к ужину, а сам...
Буре взял со стола хлыст и ждал. Прикрыл за Соней дверь.
-- Ну, я пойду... Приду после.
Подали друг другу руки, заглянули в глаза и так замедлили.
-- Объяснись, дорогая. Прошу тебя, -- порывисто зашептал Буре. -- Ведь будешь всегда моей. Открыто будешь. Пойми. Ведь если любишь, какое счастье для меня.
Глаза его жгли. Слова отрывисто срывались. Он крепко жал ее руки и жадно смотрел на полураскрытые такие знакомые, такие влекущие губы. И сам обещал ей ласку.
-- Пойми, Соня, ясочка моя.
Она положила ему головку на плечо. Он тяжело дышал, расширил ноздри и косил глаза на шейную впадинку, около которой вились мелкие кокетливые волоски, не забранные в прическу.
Софья Николаевна потянулась к его щеке и беззвучно поцеловала.
-- А грех, милый, кто возьмет на себя?