Следом за мужем пришла Софья Николаевна. По лицу было видно, что она расстроена или нарочно притворяется расстроенной. Полуоткрытые губки смотрели печально, а глаза как будто отсутствовали.
Они, молча, сели друг против друга. Софья Николаевна протянула руку на спинку скамейки и заложила ногу на ногу. Ветер шевелил тонкой прядкой волос, упавших на щеку.
Аржанов неожиданно сам для себя сказал:
-- Я все знаю, Сонечка.
Не знал, что делать дальше, взял свободную руку жены и поднес к губам. Хотелось спросить: "Ты очень его любишь?" -- но язык не слушался. Краска выступала на щеках. Было совестно и стыдно. Опять взял безвольную женину руку, погладил и поцеловал.
Софья Николаевна порывисто вздохнула и отвернулась. Потом неторопливо достала квадратный батистовый платок и поднесла к главам.
-- Не надо плакать, Сонечка. Ведь ничего худого не случилось.
Она молчала. И от молчанья было тяжело. А в голове росли подозрения, что она только делает вид, будто мучится. Нет ничего на душе, оттого и молчит.
"Не мое дело..." -- успокоил себя Аржанов.
Жена встала, протянула руку, чтобы достать с клена самый верхний листок, сорвала его и начала рассматривать. Сказала как бы себе самой: