И Аржанов не помнил, как голова его очутилась на коленях у старухи, не помнил, как завыл унылым булькающим голосом без слов и без жалоб. Точно кричало само тело.
Слезы помимо воли лились из глаз. Он глотал их, старался удержаться и не мог. А в мозгу мелькало смутное представление о диком звере, который вышел в пустыню, увидел кривой месяц в темном небе и вдруг взвыл от отчаянья. Пустыня, месяц и он... зверь. Больше ничего. Ни границ, ни смысла. Страшное звериное одиночество.
Няня гладила Аржанова по голове и щекам и успокаивала, как могла. Говорила, что схоронила единственного сыночка и его, барина, называла дорогим именем:
-- Сыночек мой.
А Аржанов выл. Уткнул нос в кофту старухи, глотал соленые слезы и вздрагивал всем телом.
Свет солнца выпрямился и из жидкого и зыбкого делался упругим, похожим на тонкие золотые струны, по которым бродила невидимая рука, тихо игравшая утреннюю песню жизни.
V
Объяснение произошло к вечеру. Утром не удалось: помешали разные мелочи. Аржанов вернулся с визита к частному больному и, пока собирали чай, вышел через заднюю калитку к пыльному выжженному полю, за которым виднелась река.
Гнали стадо.
Сначала послышался частый топот сотен ног. Словно плакали, блеяли бараны и овцы, обиженно подымали курчавые головы и шевелили настороженными ушами. Жалобными глазами смотрели на закрытые калитки и бежали дальше. Белые и черные ягнята путались между коровами, спотыкались, падали на передние ноги, теряли матерей. Потом, пробежав немного, оглядывались. Огромный черный бык с налитыми кровью глазами навыкате остановился посреди стада, отмахивался головой и хвостом от надоедливого слепня, угрожающе мычал и вдруг побежал, смешно подпрыгивая, становясь сразу на две ноги. Старая бурая корова с костлявой шеей и жирными вздутыми боками перелезла через канаву и ощипывала молодые листочки с дикой яблоньки. Увидала Аржанова и неуклюже шарахнулась в сторону, ударившись боком о забор.